Тогда Субетай и начал задумываться о поездке на позабытую родину Чильгира, в те северные земли, где, как сказала мать, давным-давно жили великие цари, предки отца.
Род Чильгира пришел с дальних гор, и этим отличался от других меркитских родов-степняков.
Засыпая, Субетай думал об этом. Он закрывал глаза, и ему казалось, что где-то недалеко, может быть, за теми горами, что он видит каждый год во время осенней перекочевки, там живут родственники его отца, Чильгира.
И этот зверь на амулете, откуда он? Чтобы найти похожего, Субетай присматривался к украшениям сбруи, поясов, рассматривал все узоры, какие попадались на глаза.
Со временем о Субетае стали говорить как знатоке тонкой работы. Он научился понимать этих зверей: оскалившихся львов, охраняющих подвеску ножен, драконов на богато украшенных сапогах-гутулах, присланных в подарок Чингис-хану.
Рисунок тесьмы, металлические пластины пояса, в виде плетенки или двенадцати животных года, тисненые знаки на кожаных сосудах — все теперь имело для него свой смысл. Одно время он стал пропадать у кузнеца. Ему казалось, что если он поймет секреты кузнечного дела, то сможет разобраться и в происхождении амулета. Но нет, этого не случилось.
Узоры, которые он видел всегда, перестали быть чем-то обычным. Теперь Субетай старался прочесть нечто тайное в них. Иногда ему помогала мать. Оказалось, что у многих узоров, действительно, есть свой смысл. Пожелание счастья, удачи, ловкости — в украшении колчана, крепости — в украшении замка, — об этом знает любая женщина, умеющая вышивать и любой мастер, изготавливающий такие вещи.
Особенно внимательно Субетай рассматривал изделия меркитов. Первой из таких вещей был золотой пояс Чингис-хана.
— Нравится? — спросил Чингис-хан, увидев, что Субетай разглядывает пояс. — Хорошая работа. Такую нечасто встретишь. Это… — он запнулся. — Это обычное дело для воина. Такая добыча. — Он улыбнулся, но глаза стали холодными.
Больше Субетай не спрашивал об этом поясе. Едва Чингис-хан заговорил, он сразу понял — это добыча из того похода. Субетай захотел дотронуться до металла, ощутить прикосновение пальцев прежнего хозяина вещи. Нет, подумал он, нет, нет, это не пояс Чильгира. Он бы почувствовал. Мать бы сказала…
Ничего Субетай не узнал о роде отца, о тех, кого охраняют олени-орлы.
Разве что теперь по небольшим отличиям узора он мог определить происхождение вещи.
— Твоя кожаная фляга сделана где-то на юге, — сказал Субетай шаману. — Или мастер, который ее изготовил, родом из тех мест. У нас так не делают.
— Приглядывайся, давай, — похвалил его шаман. — Все, что интересно, однажды пригодится.
Субетай смутился. Он все ждал, что его начнут дразнить девчонкой за такое пристрастие к изукрашенной одежде и утвари.
— Все, что можешь узнать — узнай, — наклонился к нему шаман. — Узнай, понятно? Пригодится. Если можешь догадаться, почему человек что-то сделал — догадайся. Потом сам так поступишь, если надо будет. Или нет, если это дело плохое. Но будешь знать, почему люди так делают. Давай, давай, рассматривай, думай, спрашивай, не стесняйся. Знание еще никому не мешало жить. Думаешь, мудрецами рождаются? Нет. Думаешь, мудрецов так же много, как этих, — шаман кивнул в сторону галдящих мальчишек. — Нет, этих везде достаточно. А тех, кто не побоялся узнать, как устроен мир — единицы.
Субетай растерялся:
— При чем же здесь я… я же не мудрец. Я хотел бы, как они, — горячо заговорил он. — Я хотел бы, чтобы мне это было интересно. Но я… мне кажется, что это глупо. Но как это может быть глупо, если потом из них вырастают воины?
— Дурачок, — шаман покачал головой. — А из таких, как ты, вырастают мудрецы и шаманы. Бегать бы хотел…
Субетай помолчал.
— Шаман, я бы хотел… Знать сказания разных народов.
— Сказания?
— Да. Родственных народов. На их языках, родственных языках. Заучивать их. Привыкать к этим звукам, пробовать их на вкус. Видеть, как меняются сказания, язык, одежда. И так понимать то, что не передашь словами. И потом, поэтому — понять, как все устроено. Получить знание. Единое, настоящее. Вот чего я хочу, — выдохнул Субетай.
— Да. — Шаман смотрел на него. — Ты можешь принести пользу нашей земле. Нашей великой матери.
Земля, великая мать наша… Субетай повторял эти слова весь день, великая мать наша. И ему захотелось лечь на землю, дать ей впитать его, слиться с нею, раствориться в ней, расшириться до нее.
Поэтому, когда через месяц Чингис-хан приказал Субетаю отправиться к народу, живущему между пустыней и великой рекой, он уже считал, что является частью земли, по которой идет. Что земля поможет ему, подскажет, выручит. Потому что он и земля — одно. Субетай слышал об этом раньше. Из преданий он знал, как появились на земле первые люди — черноголовые, монголы. Сказки сказками, но сейчас он впервые почувствовал себя человеком на своей земле, своим для этой земли, сыном ее.