В долгожданную поездку при посольстве Субетай отправился вместе с шаманом. Сам он должен был только смотреть — так сказал Чингис-хан. Смотреть, думать, запоминать.
Народ страны Хашин, к которому они ехали, не был воинственным. Однако соседи остерегались его. Никто не объяснял, почему. В чем их сила, насколько они опасны? Или дело лишь в отзвуках давних ссор? Чингис-хану нужны были точные сведения.
В пути Субетай видел много удивительного. Когда отряд проезжал мимо темных гранитных скал, слышался страшный вой.
— Духи не хотят, чтобы здесь ходили люди — пояснил Алтан, молодой удачливый воин. Субетай смутился и стал тревожно оглядываться. Шаман усмехнулся.
— Духи, может, и не хотят. Только это ветер дует. Здесь всегда такое услышишь. Не пугайся того, что не страшно. Незачем забивать себе голову тем, что просто. Где незнающий побежит, знающий поедет себе спокойно. А ты, Алтан, чем людей пугать, у меня бы спросил вначале.
— Ладно тебе, — Алтан пожал плечами, — мне дед рассказывал. Что знаю, о том и говорю. Хорошо, у нас ты есть, научишь меня. Да?
— Дед говорил, — проворчал шаман. — А ты помолчи. И дурак за умного сойдет, если молчит.
Субетай улыбнулся и послал вперед своего чернохвостого буланого коня. Алтан, посмеиваясь, ехал рядом.
Наконец Субетай своими глазами увидел каменного воина. Он оказался не совсем таким, как представлялось по рассказам.
Субетай предложил сделать привал неподалеку.
— Дальше еще будут, — ответил шаман. — Много их увидим. Иногда от них идут каменные столбы вдаль. К горам.
Субетай покачал головой. Он хотел побыть именно здесь.
Ему захотелось поклониться камню. Он подумал, что так не делается, и его засмеют. Он не знал, что сказать, какие подобрать слова.
Субетай отвел взгляд от изваяния. Он должен был рассмотреть его, но было неловко перед каменным человеком, который с начала времен охраняет эти места.
Субетай смотрел на тень, падающую от воина. Рядом с ним, у подножия, трава не росла. Земля была как будто вытоптана, примерно на шаг со всех сторон. Может быть, каменный воин иногда ходит? Встает со своего навеки отведенного места и прохаживается. Эта мысль не удивила Субетая и не испугала его. Что здесь происходит, какая здесь идет жизнь, когда никого нет, об этом никто не знает. И не должен знать.
Субетай задержал дыхание, когда, наконец, подошел поближе. Он все же не решался посмотреть воину в лицо.
— Здравствуй, — прошептал он и попросил: — Благослови меня.
У кого же еще просить благословения? Если само Небо сохранило это изваяние. Если еще в то время, когда Хэнтэйские горы были холмиками, Небо позволило прежде жившим создать его. Он стоял здесь задолго до того, как предок Чингис-хана, Борте-Чино, со своей супругой Гоа-Марал, переплыв внутреннее море Тенгис, пришел в монгольские земли и отправился кочевать к истокам Онон-реки, у священного Бурхан-халдуна.
Создатели знали этого человека. У него были усы, бороду он брил, на поясе, как полагается, висели необходимые вещи: меч, огниво. В руках сосуд. Неясно, куда он смотрит — вглядывается вдаль, в степь? А может, он стоит здесь, глядя перед собой, думая о своем, и то, что проходит мимо — люди и время — оставляет его равнодушным, он этого не замечает. Чего он не может забыть, от каких мыслей ему не освободиться все эти нескончаемые дни, годы, века?
«Но он как будто ждал меня, — подумал Субетай. — Именно меня».
Субетай положил ладонь на горячий неровный камень. Кто ты? Кто тебя создал?
Воин остался безучастным. Этот сильный человек, ставший каменным, не был удивлен присутствием Субетая. Так и должно было случиться. Удивляться ему не приходилось очень давно. С тех пор как его убили, и оказалось, что жизнь — если слово подходило в этом случае, но других он не знал, — продолжается. Иначе, но он остался на своей земле. Теперь у него были другие думы. Он не заботился о своей семье, не стремился отомстить врагам. Он стоял здесь и ждал. Он стал терпеливым, как только стал каменным. Это случилось само собой, это пришло вместе. Он просто ждал — не думая, чего именно — как ждут горы. Как ждет река, которая меняется быстрее, чем камень. Он жил, плыл в этой степи, в горячем воздухе. И редкие прохожие, оказывавшие ему почтение, не оставляли никакого следа в его новой жизни.