Камеры были повсюду. Среди них было много независимых самодельных устройств, много ворованных или одичавших, которые передавали свои репортажи на любую доступную им частоту. Но через каждый объектив за нами следил Послоград.
Ночью ариекаи окружили мой отряд. Мы сами просили их об этом: я все еще сомневалась, что ЭзКел не попытаются отомстить.
– Что будет дальше? – спросили МагДа. Они смотрели на меня с уважением и робостью.
– Все изменится, – сказала я, – но мы останемся. Теперь, когда они знают, что излечение возможно, все пойдет иначе. Как дела в городе? И в Послограде?
Паника и ожидание. Среди ариекаев в основном неразбериха. Борьба между фракциями – сначала они вроде бы объединились под властью ставленника ЭзКела и повиновались приказам бога-наркотика, но теперь начали воевать друг с другом по неподдающимся определению причинам.
– Мы… они… сделают все возможное, чтобы знание стало общим, – сказала я. – Им уже не нужен наркотик. Мы пытаемся работать вместе. Главный представитель безъязыких теперь Тевт. Испанец говорит с нами – в основном с ИллСиб, но может и… – МагДа не видели, как мы с Испанцем беседовали по вечерам: по-настоящему, хотя и медленно. – Мне надо кое-что тебе сказать, – сказала я ей тихо. – Я слышала, что говорят об этом люди, и они ошибаются. Это не излечение. Испанец и все остальные… они больше не наркоманы, но они не вылечились: они изменились. В этом все дело. Я знаю, может показаться, будто тут нет разницы, но вы понимаете, что они не могут больше говорить на Языке, МагДа? Не больше, чем раньше вы?
Было утро, совершенно безоблачное. В низинах вокруг меня, под прикрытием волосатой растительности планеты, шла работа: те, кто изобрел письмо, распространяли новый навык, обучая ему абсурдов. Возникали новые формы письменности, отличные от изначальных, альтернативные прочтения идеограмм, целые доступные лишь специалистам словари значений, созданных комбинациями тычков и жестов.
Скоро кому-нибудь из ариекаев придет в голову мысль о том, что идеограмму не обязательно чертить на земле и воспроизводить потом по памяти, ее можно написать на чем-то, что можно унести с собой. Может, мы даже покажем им как. Я уже воображала перо, приспособленное для крыльев.
Генералитет абсурдов стоял как вкопанный. Послоградская свита прихорошилась, как только могла в существующих обстоятельствах. Люди – беженцы из самых разных мест – наблюдали. Тевт и Испанец держались поближе ко мне, глядя в камеры.
Испанец привлек мое внимание движением крыла.
– Ты готова?/Ты готова? – Он говорил тихо. Я замешкалась, и он повторил опять. – Ты готова?/ Готова.
ЭзКел стояли напротив меня. Они снова выглядели по-королевски. Лицо Эза не выражало ничего. Кел распух от гнева.
– Слушайте. Вы все поняли? – Все послоградцы хорошо слышали меня, но я обращалась к ЭзКелу. – Теперь вы поняли, что будет дальше?
– Абсурды вернутся в город, а с ними мы. Вместе мы все начнем заново. У них уже есть кое-какие идеи. На месте Кора/Сайгисса, твоей марионетки, я бы поостереглась. Ты умно сделал, что не взял его с собой. Детали мы продумаем позже. Мы будем жить в Послограде.
До смены. Теперь все изменилось, навсегда, думала я. Я заглянула в свои записки.
– Они хотели убить нас потому, что мы были источником бога-наркотика. Они знали, что опоздали, что для них самих все уже кончено, но они хотели, чтобы у тех, кто придет за ними, было другое будущее, а для этого надо было избавиться от проблемы. От нас. Понимаете, они действовали самоотверженно. Себе они уже не могли помочь. Они помогали детям. Их поколение должно было оглохнуть, покончить с собой или умереть от отсутствия наркотика.
– Но теперь они знают, что заболевших можно лечить. – Игнорируя удивленные взгляды МагДа, я показала на Испанца: он показал на меня в ответ. – А раз их можно вылечить, то мы уже не имеем для них значения. Вот почему мы будем жить. Понятно? Но их надо вылечить. Это их условие. Иначе мы так и останемся заразой. А лечение оратеев требует времени. – Я показала на Руфтопа, все еще не затронутого метаморфозой. Все посмотрели на него. Он посмотрел на всех. – И таких, как он, много. Так что вам, ЭзКел, придется поддерживать их до тех пор, пока в этом будет необходимость. Без вашего голоса зависимые начнут умирать. Их не успеют ни вылечить, ни даже оглушить. Так что вам придется помочь им остаться в живых.
– Это любовь/Это любовь, – сказал Испанец. Люди, которые еще не слышали, как он говорит на своем сдвоенном всеанглийском, заахали. Испанец повторно объяснил, почему абсурды хотели убить нас и оглушить своих компатриотов и почему теперь они позволят нам жить. Ариекаи любят ариекаев. Этот глагол оказался единственным в человеческом языке, который подошел. Не безупречно, но с переводами всегда так. По крайней мере, правды в нем было не меньше, чем лжи. Новослышащие и абсурды равно любили зависимых ариекаев, и потому стремились вылечить их тем или иным путем, включив в ту или иную группу.