— Я иду! — крикнула ей Елена.
— А все уж…
Федосья откинула лопату, выпрямилась и на целую минуту застыла на платформе, закинув руки за голову. В эту минуту, осыпанная цементной пылью, она была похожа на каменную статую — кариатиду, только вместо тяжести здания лежал на ее голове сиреневый купол погожего весеннего неба…
В раздевалке ей сжало сердце. Она присела, попросила у Елены воды, ополоснула лицо и медленно пошла домой.
— Я провожу тебя!
Они перешли линию, долго двигались к домам, и не оттого, что обе боялись за Федосьино сердце — оно уже отошло, — просто хотелось побыть в покое и тишине летней ночи.
— А тебе бы надо отдохнуть, — сказала Елена.
— Не худо бы…
— Хоть бы хорошего мужика поискала: трудно ведь одной.
— Кто пойдет ко вдовой? Был тут один, небалованный вроде, степенный человек. Ну, пригласила. А он как глянул на мой муравейник, та к в ту же ночь и сбежал. Думала, за пиджаком вернется — нет, не вернулся. — Федосья помолчала немного и тем же ровным тоном добавила: — Крепкий еще пиджак-то. Мишка носит.
Во дворе дома новая подруга сказала Федосье:
— И все-таки отдохнула бы ты, что ли? Путевку взяла бы да уехала хоть на три недели…
Федосья вздохнула, посмотрела на освещенные окошки своей квартиры и решительно ответила:
— Нет. Мне нельзя отойти, милая. До свиданья!
— Как нельзя?
— А так нельзя — рухнет все, — Федосья приостановилась и тут же снова двинулась к дому.
Ее шаги потонули в визгливом лае — кто-то поздно гулял во дворе с собакой.
ПОСЛЕ БЕЛЫХ НОЧЕЙ
Рассказ
Опять над озерной ширью остановилось одно-единственное облако, суля жару, и опять допоздна слышала Лена, как у самой воды, под каменистым береговым взлобком, гомонили туристы. Веселые, горластые, они поселились в оранжевой палатке, и было в их неожиданном нашествии на эту поредевшую до хутора деревню что-то куражистое, дикое, отчего еще бесприютней становилось на обезлесенном берегу, тише в полупустых домах.
Но в звоне гитары, в этих новых для Лены песнях слышалась иная жизнь — та, навстречу которой она должна выйти в этот год. И еще ей все чудилось, что голос темненького быстроглазого туриста, заговаривавшего с ней утром, слышен совсем близко, под окном. Она не удержалась, приподнялась над подушкой, отвела занавеску.
Белые ночи уже прошли, но с неба еще струился ровный матовый свет, смешанный с закатным полымем. Остекленевшее на безветрии озеро отбрасывало этот слабый свет, высвечивало ближние к воде строения и особенно палатку. Ее яркий бугорок сразу бросился в глаза, казалось, туда, за камни, насыпали горку горячих углей.
— Олена, ты чего?
Она вздрогнула и опустила занавеску.
В растворенной на ночь, как и повелось в это жаркое лето, двери стоял отец, не переступая порога из сеней.
— Ты чего, говорю?
— Ничего…
— А ничего, так спи давай! — нестрого приказал отец, слегка почесываясь и тревожно прислушиваясь к песне с озера.
Лена поняла, что разбудила его скрипом кровати, а может, он и вовсе не спал. Она старательно свернулась под тонким одеялом, прислушиваясь и к песням, и к шагам отца. Вот он пробосоножил до половикового полога, за которым спал все лето, пошуршал постельником.
— Веселье их разбирает, — услышала она. — Песни, на ночь-то глядя. Матки нет, она бы их живо…
Мать срочно выехала в Петрозаводск, чтобы навести порядок в семье своей сестры, муж которой снова развинтился, да заодно обговорить у них же угол для Лены, пожелавшей сдать документы в университет с задумкой на хирурга.
День приезда Лены в Петрозаводск был назначен, и она жила теперь ожиданием заветного часа, когда можно будет подкараулить хлебную машину, сам-третьей сесть в кабину и махнуть за сорок километров на пристань. Там большое село, оттуда до города ходят быстроходные красавицы «кометы» мимо Кижей и мелких церквушек, одинокими маковками торчащих по берегам Онего. «Скоро, скоро!» — твердила Лена, радуясь, что кончилась школьная жизнь с надоевшим интернатом, с ожиданием попуток по субботам и понедельникам. Она представляла себя студенткой, испытывая при этом ненасытную жажду чего-то нового, заслонявшего страх даже перед экзаменами.
Лена никогда не жила в городе дольше двух-трех дней, да и то мать или тетя брали ее потолкаться у прилавков универмага, поэтому городская жизнь рисовалась ей как очень нарядная, красивая, сама она хорошо учится и еще… Это «еще» особенно сегодня примешивалось ко всем ее мыслям и представлялось то бакенбардами туриста, то дремучей угрюмостью глаз Сашки Морозова, соседа и единственного парня в деревне. Вся ее душа была охвачена какой-то предпраздничной сутолокой. Она крепко-накрепко обхватила руками свои тугие колени, прижала их к груди и замерла, ощущая губами их прохладную гладкую кожу. «Скорей бы утро…» — подумалось ей, но она не призналась себе, что вместе с утром она ждет встречи с туристом, ничуть не досадуя, что смотрят на нее Сашкины глаза.