— А я видел вашего художника вчера! — крикнул инженер, перекрывая грохот машины.
— Он не наш, в дороге познакомились, — наклонился к нему длинный.
— Много он собрал интересного? — спросил Вадим, тоже наклоняясь и все-таки напрягая голос, так что Лена заметила на его шее жилу.
— А ничего! Вчера у лесорубов сидел. Грустный. В Петрозаводск собирался. Мало походил: ноги, говорит, больные.
Инженер помолчал, потом расплылся в улыбке:
— Штаны у костра прожег!
— Белые-то? — обрадовался толстячок.
— Белые, белые! Смех!
В ветровом стекле показался хутор. Огромный заброшенный дом наплывал, как сказочный лесной дворец, весь в резных наличниках по окошкам и крыльцу, в резных причелинах, с длинным резным полотенцем, свисавшим с князька.
— Стой! — крикнул длинный. — Одну минуту…
Машина остановилась около высохшего русла лесной речки. Белые камни, старые затонувшие коряги — нехитрые тайны подводного мира, теперь открытые для всех.
Длинный выпростал из машины свои ноги, туловище, руки, набрал камней и стал сбивать полотенце. Раза за четыре ему удалось отбить половину, но и та развалилась, ударившись оземь.
— Осколки-то собери, склеим! — крикнул ему из машины толстячок.
Вадим, с некоторым интересом смотревший на все это, увидел, что ни Лена, ни шофер, ни инженер не одобряют стараний его товарища, крикнул сердито:
— Довольно тебе! Пора ехать!
— Да, еще больше половины трястись, — тотчас отозвался инженер.
Он снова пропустил длинного через откидывающееся сиденье.
Машина, как по костям, прохрустела по сухим корягам старого русла, мимо никому не нужного разобранного на растопку моста, мимо старых кострищ лесорубов, набрала скорость и снова запрыгала по ухабам. Заколыхались в ветровом стекле то земля, то небо, то вершины редких деревьев. В пыли, в грохоте машина толкалась стенками, сиденьями, полом. Было уже не до разговоров, не до шуток, лишь бы высидеть, а когда через час этой океанской качки под колеса вдруг метнулся обрывок асфальтированного шоссе, всем показалось, что машина оторвалась от земли, и стало так неожиданно тихо, что никто не осмелился вымолвить ни слова, будто боялись спугнуть эту неправдоподобную тишину. Тут же дорога свернула влево и брусчаткой пошла в гору. Земля уходила куда-то вниз, а небо все ширилось и ширилось, уже не умещаясь в стекле: его голубое марево разделилось на два тона — верхний, светлый, и нижний — более густой. Сначала трудно било понять, что это, но когда на этом темно-синем фоне показался теплоход, стало ясно: Онего.
— Приехали! — выдохнул шофер и свернул к магазину.
Как только выгрузились из машины, туристы кинулись к причалу. Там они окружили какого-то человека в белых брюках, замеченного еще издали, и повели его к магазину, где стояла с вещами Лена. Это был, должно быть, тот самый художник, о котором упоминал инженер. По всем приметам он…
Вадим подошел первым. Он был взволнован. Приказав длинному стоять около вещей, он отправил толстячка за билетами, а сам, прихватив стопку икон, увлек художника за магазин.
Каким-то холодком повеяло на нее от его деловитости, но она переборола это чувство, отодвинула его.
— Я пойду умоюсь, — сказала она длинному.
— Давай, — кивнул тот и небрежно подгреб ее сумку ногой к оранжевому кому палатки.
Не успела она добежать до берега, как услышала знакомый треск мотоцикла. Сашка подкатил к пристани. Развернулся, погудел на нейтральной скорости, увидел Лену и заглушил мотор. Он не сошел с мотоцикла, а так и остался сидеть, вперив издали свой взгляд в Лену.
«С ума сошел…» — растерянно подумала она, спускаясь к воде, не в силах справиться с сердцебиением.
Вода в озере, как и у ее дома, была такая же теплая и прозрачная, хотя вблизи, у деревянного настила, купались и прыгали с самодельного трамплина — с длинной, гибкой доски — мальчишки. Лена посмотрела, как ловко вонзались они в расколыханную воду, не торопясь умылась, а сама все чувствовала взгляд Сашки. Не выдержала, выглянула из-под берега — сидит за рулем, насупился. Рубаха — запыленная синева — выбилась из-за пояса.
«И чего смотрит? Подумаешь…» — по-прежнему не без тревоги подумала она, но тут же в ней шевельнулась жалость к Сашке — ведь дома даже не простилась с ним. Но уже не было ни времени, ни сил подойти и поговорить. Она в эти минуты была охвачена ожиданием теплохода как своей судьбы.
Длинный стоял около вещей, что семафор. Он лишь на секунду опустил голову, взглянул на подошедшую Лену и снова уставился вдаль, за пристань, где уже началась посадка.