«Какие у нее губы…» — подумал Колосов, необычайно медленно подавая Гале пальто.
В комнате стоял голубоватый полумрак от включенного телевизора. Было чисто. Пахло вымытым полом. Сам хозяин, Евдоким Малинкин, лежал на печи, промерзнув за день на ветру, и смотрел оттуда на экран. Под голову положил фуфайку, босой ногой сдвинул и отстранил занавеску и придремывал под звуки симфонического оркестра.
— А! Вон кто это! Ну, проходи, садись, а не то — забирайся ко мне, погрейся! Замерз небось дома-то аль не?
— Не замерз, — поморщился Колосов, невольно уколотый бездровьем.
— Ну, тогда я слезу. Да садись на диван-то, не бойся: клопов нету.
— Да я, собственно… — начал было Колосов, покосившись на Галю, выхватившую из шкафа платье и снова шмыгнувшую на кухню, но хозяин сразу все понял.
— Марьи нету. Подожди, придет скоро.
— А где она? — задал он нелепый вопрос и смутился, кашлянул.
— А кто ее знает? Только что ухлесталась куда-то… — похоже, уклонился Евдоким, а закурив, добавил: — Раз глаза на мокром месте, слова от нее все равно не добьешься — это уж как положено… Суд-то когда?
«Почтальонша разнесла…» — мелькнуло в голове Колосова, и он сказал, как всегда, определенно, с полной ясностью:
— Суд состоится в субботу.
— Понятно…
— А вот ей и повестка.
Евдоким, не читая, бросил бумажку на стол.
— Надо сказать загодя, чтобы клуб натопили получше, — деловито заметил он, будто готовился к интересному представлению.
— Я скажу.
— Сейчас хорошо судиться-то: зима, торопиться не надо. Все придут…
Он сполз с дивана на пол, сел на одну ногу, а вторую поставил так, что подбородок лег на колено, и стал смотреть телевизор. Лицо его, сухощавое, скуластое и загорелое на зимнем солнце, лучилось морщинками, а глаза устало и равнодушно смотрели куда-то далеко, за экран.
— Как это досадно, однако, что получилось это недоразумение, — начал Колосов, смущенный молчанием. — Взрослый человек и из-за какого-то сена…
— Верно. Взрослый. Семь месяцев до пенсии осталось, — согласился Евдоким и позвал дочь: — Галя! Сбегала бы нам в магазин, что ли!
— Сейчас, папа…
— Нет, нет! — встрепенулся Колосов. — Я пришел по делу. Не надо, прошу вас… Потом когда-нибудь…
— Ну ладно: вольному — воля… А что Марья из-за сена дала Матвею по уху — так это брехня, как положено! Не верь! Это сама придумала. За другое она ему дала.
— За что же? — Колосов повернулся на диване к Евдокиму и даже наклонился к нему.
— Есть за что, только долго рассказывать, да и рассказывать я не мастер.
— Ну что же, тогда она расскажет.
— Ни в жизнь!
— А на суде?
— И на суде.
— Почему?
— На суде — тем более. Не будет она прошлое ворошить, я ее знаю. Это у нее, как положено…
— Но ведь дело может быть направлено опять в район, в народный суд. Что тогда?
— А ничего!
— Да как — ничего? У нее двести шестая статья, часть вторая! — запальчиво пояснил Колосов, по опыту знавший, что такие заявления о статьях всегда производили сильное впечатление своей, должно быть, конкретностью, а самому ему доставляли большое удовольствие, как и любое знание, приложенное к делу.
Евдоким ничего на это не ответил, вероятно заинтересовавшись больше тем, что объявляла диктор на экране.
— Ну, смотрите, ваше дело… — вздохнул Колосов.
— Ты не обижайся, только она, скажу тебе, нервная и ничего не боится.
«Лжет, — подумал Колосов. — Не боится, а как узнала, что суд назначен, так и убежала в слезах… Нет, тут что-то не то…»
Колосов чувствовал голод. Он вспомнил залитую водой картошку, сало, застывшее в сенях, пахучую колбасу, от которой лишь раз откусил, когда уходил за дровами, но переборол себя и решил не уходить из этой избы, пока не дождется Марью, чтобы вытянуть из нее хоть какие-то истинные мотивы ее преступления.
Марья пришла не скоро. Пришла тихая, умиротворенная, как после исповеди. Скачала было слышно, что она пошепталась с дочкой на кухне, спросила, приехал ли с техосмотра сын Николай, потом вошла в комнату, поздоровалась с гостем по имени-отчеству. Как только наступила тяжелая пауза, она тотчас распорядилась насчет ужина, но не усидела и пошла помогать Гале.
— Поешь с нами, Василий Васильич, — попросила она Колосова. — Ведь дома-то все сухомятка, поди? Да уж что там отнекиваться — дело холостое, досуг ли варевом заниматься.
— Поужинай, чего там, как положено! — вставил Евдоким, а сам к жене: — Куда ты смахнула бумажку-то? Это тебе повестка. Вот он тебя в субботу судить будет, чтобы руки не распускала.