— Пусть… — только и ответила Марья.
— Мария Кузьминична, мне бы хотелось знать, каковы, собственно, причины… за что вы его? Скажите мне, это важно…
— А чего там говорить! Суди на здоровье…
Лишь в конце ужина она сама спросила:
— А разве он не сказал? — и кивнула на мужа.
— А я при чем? С тобой было, вот ты и расскажи человеку. — Побрякал ложкой в стакане и тверже потребовал: — Говори, чего там! Не за сплетней человек пришел, а по делу.
— Видно, что по делу…
— Ну и давай, чего там у вас с Герасимовым вышло? Давно-то?
— Нет, уж говорить, так с тебя надо начинать!
— А с меня-то зачем? А ладно! Только год не перепутай!
— Чего там путать, если Колька родился на покров, а ты из лесу пришел — ему было четыре месяца. Хорошо помню. Февраль был. Вьюжища. Сорок второй год…
— Верно, вьюга была большая, — прищурился Евдоким, будто видел за экраном ту вьюгу. — Отпустили меня из отряда на одну ночь, чтобы еды принес да посмотрел заодно что к чему — насчет немцев, как положено… Ну, вот, сплю я третью ночь…
— Но ведь отпустили на одну… — заметил Колосов.
— Верно, — согласился Евдоким и замолчал, покусывая папиросу. — А куда я пришел? Домой! После десяти смертей…
— Но ведь задание… — неловко оправдывался Колосов.
Евдоким посмотрел на него, сморщился и тихо пояснил:
— Эх, сынок, легко ли уйти из родного дома, да ведь мы же молодые были…
— Давай я! — вызвалась Марья. — Пришел он, а на третью ночь под кровать с вечера забрался.
— А это зачем? — удивился Колосов.
— Господи! Не понимает! Да полицейские припозднились в тот день у нас, в Осинкине. Нашу-то деревню лесную и раньше, до войны, любили. Как праздник — так, глядишь, идут и едут к нам на гуляние. Деревня тихая, прямая да вольная, сам видишь. А до войны какая была! О-о! Ну, загуляли они — как не загулять, коль в хозяевах остались?
— Много их?
— Да двое всего, Василий Васильич. Двое. У Матвея и гуляли.
— Приглашал, что ли?
— Какое приглашал! Пришли, уселись — не выгонишь. Ну вот, гуляют, а вечером-то стучат к нам. Глянула в окошко — один.
— Федька, сволочь, из Губина. Вместе отправлялись на фронт, — вставил Евдоким.
— Да-а… Стучит к нам…
— К тебе! — зло оскалился Евдоким и сплюнул.
Марья выпрямилась, сверкнула черным глазом. Смолчала.
— Открываю — нельзя не открывать! — он, паразит. Пьяный. Винтовку в угол поставил, а сам — на лавку, под образа. Ну, что, говорит, была на твоего похоронная? Нет? Ну все равно ему каюк, если и пробился к своим, а если к партизанам ушел — висеть ему вот на этой, на вашей березе!
— Ты скажи, чего он дальше… — ехидно вставил Евдоким.
— И скажу!
Евдоким затих.
— Постойте, а хозяин… — спросил было Колосов.
— Какой уж я хозяин! Я под кроватью лежу… — совершенно неожиданно он отвернулся, всхлипнул, привычным движением опустился с дивана на пол и удивительно ловко — по-петушиному — вытер нос об колено, на две стороны — раз, раз… И снова затих.
— А что же дальше? — как можно деликатнее спросил Колосов, усаживаясь поудобнее.
— А дальше известно — приставать ко мне стал… Не посмотрел, что у меня после родов еще брюхо не опало. Молодая была, вот как Галя сейчас…
Колосов посмотрел, как зарделась Галя, и вдруг представил ее на месте матери — красивой, беззащитной, и не мог понять, что бы она могла противопоставить тогда подлому вероломству.
— М-да-а… — только и сказал он, не решаясь спрашивать о подробностях и даже опасаясь, что Марья начнет говорить о них при Гале и при нем.
— Полез, паразит! — твердо сказала Марья, в упор глядя на покрасневшую шею Евдокима. — Что делать? Мой, как плаха, лежал под кроватью, а тут как звякнет чем-то…
— Ведром! — вставил Евдоким.
— Я обмерла, а потом ногой затопала. «Брысь! — кричу. — Брысь!» — будто на кошку, а потом подбежала к люльке, схватила Кольку, мечусь с ним да щиплю, чтобы орал. Ну он и дал деру: орет и всю пеленку обделал — радость-то какая! Паразит-то только ко мне, а я ему пеленкой-то в рожу. Ну, и заорал! Ну, и заматерился. На кухню рожу побежал мыть, моет из питьевого ведра, а сам грозит. Чего делать-то — бяда!
— Бяда! Небось раньше приваживала! — уколол Евдоким.
— Молчи! — пристукнула Марья синеватой, будто окоченевшей, ладонью и тут же к дочери: — Да выключи ты его к черту!
Галя тотчас погасила экран.
— Что же потом? — спросил Колосов, чтобы охладить Малинкиных.