ТЕНЬ
Рассказ
В ту ночь мы отправились на рыбалку. В сумерках спустились по крутому заросшему берегу и вышли к озерному плесу. Лесник Яков, у которого мы снимали дачу, он же хозяин снасти, шел впереди, а я с инженером Суриным нес тяжелый, домашней вязки, бредень.
— Начнем отсюдова! — Яков так решительно топнул по песку своим ушастым болотным сапогом, словно вся рыба в озере начиналась именно с этого места. — Да потише вы!..
Мы сбросили с плеч бредень. Притихли.
Ночь обещала быть не из лучших: на небе, там, где зашло солнце, темнели низкие облака, казавшиеся в ту пору дождевыми тучами, с противоположного, еле видимого берега тянуло упорным ветерком, и волна, вопреки ожиданию Якова, не унималась и чмокала у самых наших ног. В километре от нас, на фоне мутного неба, пока еще довольно отчетливо вырисовывалась высокая часть нашего берега — Грушевая гора. Она переходила внизу в длинный песчаный мыс, врезавшийся в озеро, и каждый из нас знал, что если дойти до того мыса, то взору откроются сумрачная даль озера и огни рабочего поселка.
— Да ну давай, робята! Давай! — заторопил нас Яков. — Кто в заброд? Давай ты! — кивнул он Сурину. — Ты подлинней — поглыбже зайдешь. Снимай штаны!
Сурин замолчал, скучно повел на Якова носом и разделся до плавок.
— Давай, давай пошевеливайся! — подсмеялся я.
— Не хази во всю-то глотку! — сразу же одернул меня Яков и спросил про шрам на ноге Сурина, шедший от половины бедра до паха: — На войне, что ли?
— Там, — нехотя ответил Сурин и склонился разматывать бредень.
Рыбалка вышла ни к черту.
Несколько раз мы с Суриным добросовестно протаскивали бредень, но тот часто цеплялся за камни да коряги, и Яков, командовавший с берега, то и дело истово сипел сдавленным голосом:
— Зацо́п! Зацо́п! Стой, говорят!
Он опасался за свою поупревшую, потрескивавшую снасть, и сам заходил в воду отцеплять мотню или крыло в глубине.
Больше часа мы лазали по воде: я — в сапогах по колено, а Сурин — по самые плечи с заводным крылом, но выловили штуки три крайне нечистоплотных ершей да светленького сига, в ладонь величиной, которых Яков, мечтавший о большом улове, упрятал в мешок из-под картошки. Он все еще был настроен по-боевому и несокрушимо верил в успех, но мы с Суриным озябли и сникли. Меня потянуло домой, под теплое одеяло, и я бросил кол берегового крыла на песок.
— Каторга, а не рыбалка!
— Да, нет представительной рыбы! — авторитетно поддержал меня Сурин, постукивая от холода зубами. — Погодка не та, потому нет выступа к берегу крупной рыбы. Давление понизилось, нога дождь чует, потому нет рыбы, вся в глубине. Зажигай костер!
Он надел штаны, рубаху и пиджак и пустился по берегу, во тьму, чтобы согреться, а скорей из опасения, что Яков может опровергнуть его доводы и снова погнать в воду.
— В глыбине, в глыбине! Надо потише хазить в воде-то, тогда и рыба будет. В глыбине! Старики, бывало, хаживали, так слова за всю рыбалку не скажут, только бородой поведут — понимай!
Настроение Якова меня не согревало. Я отошел от него подальше, надергал на берегу сухих корней, наломал сучков и развел небольшой, но веселый костер. И как только встрепенулся огонь — мир вокруг нас с Яковом почернел и сузился. Противоположный берег, темная стена леса на высоком берегу, еще недавно заметное небо, Грушевая гора и мыс — все слилось в одну черную, надвинувшуюся на нас стену. Вскоре из этой стены вывернулся Сурин. Он торопливо приблизился к костру и сунул свои огромные руки в огонь. Рот его был приоткрыт, глаза расширены и блуждали, дыхание прерывистое, неровное.
— Что такое? — вслух обронил он и, как мне показалось, испуганно взглянул через плечо, во тьму, откуда только что появился.
— Ты о чем?
— Что? — очнулся Сурин. — А… Это я так… Ну, пойдемте к дому скорей, там по рюмочке да и на боковую! Пропади она пропадом, эта рыбалка!
Он потянулся, но тут же опять глянул через плечо. Я заметил на его лице тревогу.
Яков ворчал что-то, из чего можно было понять, что он предлагает переждать до утра на берегу и попробовать счастья на зорьке, когда рыба пойдет кормиться к берегу, но мы отклонили эту затею нашего старейшины, и он отошел, поругиваясь, к воде очищать свой бредень от тины и ломаных палок старого камыша. Обогревшись и пообсохнув, мы смотали мокрый бредень, еще более тяжелый от воды и неудачи, и двинулись назад, оставив на берегу догоравший костер. Когда остановились сменить плечо и передохнуть, Сурин потрогал свои карманы и виновато попросил: