— Не в службу, а в дружбу — пройдись, пожалуйста, до костра, поищи папиросы, ты полегче на ногу.
Я был полегче на ногу, помоложе лет на десять и без труда прошел до красного пятнышка на берегу, но папирос возле костра не нашел. Я вернулся и развел руками.
— Ну, что там? — страстно спросил меня Сурин и приблизил свое лицо, чтобы лучше рассмотреть меня.
— Не нашел.
— Ничего не видел?
— Что — ничего? Папирос не нашел, говорю!
— Да пошевеливайтесь вы, горе-рыбаки! Эка невидаль — папиросы! Утром Нюрка стреканет в магазин в поселок, а пока и к махре притерпитесь, невелики баре! — сорвался на нас Яков.
Мы знали, что он недоволен нашей слабохарактерностью на рыбалке, о которой сами поговаривали с неделю, и потому приняли как должное, когда хозяин выругался и первым полез на кручу берега, наверх, где над самым косогором стояла его гнилая казенная изба.
Ужинали в летней дощатой кухне, в которой ранней весной хозяева держали теленка. От кирпичной закопченной плиты приятно тянуло теплом. Молчали, Сурин ел неохотно, по временам переставал жевать и к чему-то прислушивался. Яков все больше и больше хмурился, сидя на опрокинутой бочке, ожесточенно ел картошку со сметаной и зеленым луком, оставленную для нас женщинами, а когда кончилась водка — забрал пустую бутылку и ушел в избу. Мы с Суриным решили не будить домашних и направились спать на сеновал, где обычно отдыхали днем.
— Так ты ничего так не видел? — тревожно спросил меня Сурин, когда мы подошли к сараю, и сел на приставленную лестницу, как бы загораживая мне дорогу на сено.
— Где? — удивился я.
— На берегу.
— Ничего…
— Странно… — В голосе приятеля послышалось недоверие. — А следы? Маленькие такие…
— Да что с тобой? Галлюцинация?
Сурин не ответил. Он уверенно достал из кармана те самые папиросы, за которыми меня посылал к костру, и закурил.
— Да, пожалуй… — тихо, без видимой обиды согласился он.
Лицо его, слабо проступавшее во мраке, наклонилось, исчезло. Мне показалось, что Сурин, как дятел, уткнул нос в грудь и нахохлился. Я тронул его за плечо — он поднял голову, отбросил недокуренную папиросу и полез на сеновал. Мне пришлось снять свои мокрые сапоги внизу и только потом подняться. На сеновале была кромешная тьма. Я осторожно нащупал крупное теплое тело приятеля и стал укладываться рядом. Сурин подвинулся, уступил мне большую часть одеяла, а потом накрыл мои ноги полушубком Якова.
Была уже глубокая ночь. Ветер, расходившийся не на шутку, шумел в вершинах деревьев над крышей сеновала, и мне вдруг представилось ночное бурное озеро, сырой от волн плес и — совершенно неожиданно — чьи-то маленькие следы вблизи затухающего костра. Я тихонько повернулся на бок и стал слушать, как тихо, словно тающая пена, шуршит под нами сено.
— Дождя нагонит, — заметил я, но Сурин не ответил.
Некоторое время лежали молча, потом послышалось ровное дыхание приятеля. А лес все шумел и шумел над самой нашей крышей, и, казалось, шум его все нарастал. Иногда слышался скрип дерева, треск сучьев, какие-то шорохи, и над всем этим тревожно вздрагивали немые зарницы.
— Слышал? — неожиданно толкнул меня Сурин локтем и сел. — Прошел кто-то!
— Ничего не слышал, — спокойно ответил я.
Он сделал попытку пошутить над собой, но только как-то болезненно хихикнул и откинулся на сено. Засыпая, он дергался телом и наконец затих.
Заснул и я. И, как это всегда кажется при здоровом, глубоком сне, — сразу же проснулся. В первые секунды сознание уловило странные звуки — тяжелые, неприятные: Сурин стонал во сне. Я сел и стал смотреть на обозначившиеся в дверце сеновала щели, понимая, что это намек на утро, что мы не так уж мало спали. Сурин стонал все сильнее.
Я разбудил его.
Некоторое время он лежал не дыша, как бы обдумывая что-то, потом нащупал мою руку, пожал ее выше локтя и сказал так, словно я только что вытащил его из воды:
— Ну, брат, спасибо. А то, понимаешь… Опять она… Тень…
— Послушай, поведал бы, что ли, что тебя так беспокоит? — попросил я.
— К чему? Да и чепуха все… Кому сейчас это надо? Война…
— Тебе надо, — сказал я. — Расскажешь — легче станет.
— Думаешь?
— Определенно. Ну? Ты что-то с войны начал.