Однако на какое-то время он ощутил в себе спокойствие и готовность ко всему, но худшее из того, что могло случиться через час, по-прежнему внушало ему страх. Он снова хотел отвлечься газетой, но знакомые строки с черным курсивом его фамилии так и не произвели на него ожидаемого впечатления. Владислав Арсеньевич вдруг понял, как мало они значат в это ясное летнее утро, показавшееся ему самым важным и единственно необходимым для него, для всех живущих. «Да и в самом деле! — подумал он с горькой усмешкой. — Что, собственно, изменилось в мире от того, что про меня напечатали в газете? А что изменится, когда не будет меня? Ничего! И ничего не изменилось бы, если бы я и не жил на этом свете и не играл на сцене».
Эти мысли пришли произвольно, но они, как суровая правда, с которой человек столкнулся и принял ее, дали ему на какое-то время духовную крепость и легкое разочарование. Он заложил за голову руки и уставился в потолок, словно в чье-то широкое бесстрастное лицо.
Теперь он со спокойствием постороннего смотрел в свое прошлое, взвешивая и оценивая наиболее яркое, что было в его жизни, — самые значительные вехи творческой биографии… Он хорошо помнил все — свои жесты, одежду, слышал свои речи на банкетах в честь премьер, видел восторженные глаза нравившихся женщин, наконец, статьи в газетах, посвященные ему, его новой творческой удаче, — и все это казалось теперь чем-то незначительным, почти забавным, поскольку ничего из того, что было и чем он жил раньше, ослепленный успехом и достатком, он уже не мог отнести не только к тому, что называлось бы вечным в искусстве, но и к тому, что было бы нужно людям сейчас. «Но разве не живут мои образы?» — поднялось было тщеславие, и он ухватился за эту мысль, но память с трудом подсказала ему лишь несколько действительно удачных работ из классики, где он слил себя с тем, во что верил, остальные же, принесшие ему пустую славу, оттеснены временем и живут где-то в забытых кинолентах. «Так в чем же дело?» — спрашивал он и не мог ответить. А на память все приходили и приходили десятки сыгранных ролей, которые не дали ни искусству, ни людям решительно ничего. Самым большим желанием, наравне с желанием жить, стало для него стремление зачеркнуть в своей биографии все то пустое, бесцветное, которым, как легким газом, надувалась его слава, и он уже догадывался, что нужно только нарушить какую-то оболочку — и все это улетучится, а свободное место надо заполнить чем-то действительно ценным…
Из форточки дохнуло воздухом — и с тумбочки слетела газета.
«Заслуженный артист… — вздохнул Владислав Арсеньевич, покосившись на газету. — Да, пожалуй… Создавать образы современников — заслуга немалая… Да! Меня ведь уважают! Вот сидят внизу, ждут…»
Но все же внутренний голос сказал ему, что там, внизу, сидят не бескорыстные поклонники его таланта, а те, кому он еще может понадобиться, чтобы обеспечить жизнь или место на сцене.
Круглое лицо Владислава Арсеньевича, застывшее в напряжении, болезненно дрогнуло, а жалобно шевельнувший острый, мальчишеский нос тревожно нацелился на дверь, распахнувшуюся неторопливо, но решительно. В палату деловой походкой вошел профессор в сопровождении одной медсестры, только что заступившей на пост, но в коридоре — это было видно в растворе двери — осталась целая толпа, должно быть, врачи и студенты.
— Ну-с! Как самочувствие? — весело просил профессор, оттягивая назад опущенные по швам руки и наклоняясь над кроватью больного. В этой его позе было что-то забияческое, петушиное — вот-вот клюнет.
— Спасибо, доктор, хорошо.
— Значит, будем оперироваться? Все готово! — поспешно заметил профессор, уловив нерешительность в глазах пациента.
— Готово так готово…
— Ну-ну, не хандрить! Сыграйте-ка сегодня роль смельчака, тем более что ваше мужественное сердце, как, впрочем, и вся наша операция, будет транслироваться по местному телевидению.
— Для студентов?
— Угадали, батенька, угадали.
— Это что же — моя последняя роль?
— Никоим образом! Но одна из главных, если вы хоть сколько-нибудь цените свою жизнь. А я надеюсь, что это именно так. Да и, кроме того, вы же оптимист, батенька. Оптимист!
— Оставьте, профессор!..
— Извольте. Я только хотел заметить, что в вашем положении нельзя ставить сакраментального вопроса — быть или не быть?
— Почему?
— Мы уже об этом говорили: операция вам строго показана, — ответил профессор и, чтобы смягчить сухость своего аргумента, игриво похлопал артиста по ноге: — Но это еще ничего не значит, это не причина для тревоги, поэтому будьте спокойны и мужественны. В нашем возрасте, батенька, пора бы знать, что сегодня будут драться двое: ваш недуг и я, а победит тот, на чью сторону встанет сам больной.