Степан Дмитриевич кивнул.
— А на Тольку твоего дали метраж?
— А как же!
— Чего он пишет?
— Осенью обещается.
— Он не в ракетных?
— Нет.
— Это хорошо. А вот меня в ракетных хотели пристроить «головастиком», а я…
— Кем?
— «Головастиком». Это, значит, боеголовки возить. Страх!
Федька вжал голову в плечи, так что оттопырились на затылке длинные волосы, вылупил глаза и даже раскинул в стороны руки. Руль несколько секунд бесконтрольно подрагивал в тишине.
— Ну, и что же ты?
— Немного поездил, и меня с машины — фюйть! Так всю службу в охране и простоял. А Толька-то в каких?
— Танкист.
— Понятно… Значит, осенью пожалует. Уходил из батькиного дома, а придет в новую квартиру. Это как в одной сказке: не было ни хрена, а вдруг — алтын!
— Это у тебя не было, а у нас дом был, за него и получили, — заметил Степан Дмитриевич, а сам с болью подумал: «Неужели и мой сын так же рассуждает? Неужели молодые все нынче одинаковые? И откуда это берется? Вроде еда, питье, одежда, квартира — все есть! И все они вроде знают — где хорошо, где плохо. А вот боеголовки возить испугался. Должен кто-то другой, не он. А мой Толька? Мой повез бы, пожалуй, без слова. А может…»
— Дом-то сломали? — спросил Федька, тронув Степана Дмитриевича за самое больное.
Дом… Ведь как он начинался, дом…
Война не оставила ему родного дома. Остатки их семьи — все взрослые — попристроились кого где судьба остановила, и не было ни от кого из братьев и сестер ни одного обстоятельного письма, только короткие отписки с поклонами. Все были заняты, устраивали разоренную войной жизнь — тут уж не до гостеваний. Остался после демобилизации и Степан Дмитриевич около большого города. Помнится, однорукий почтальон подвел его к домишку с белыми окошками и подмигнул: живи, мол, не тоскуй, все тут есть: и крыша, и стол, и кровать… И до Москвы — рукой подать. Полчаса езды. Хозяйке дома, Марковне, не было еще и сорока. Она пустила Степана Дмитриевича без разговоров и даже не взяла с него за дрова, которые ножовкой опиливала на линии обороны, что бугрилась в поле за косогором. Приезжая с работы, он видел ее — краснощекую, полногрудую, крутившуюся около печки с нескрываемой радостью. Она с медовой улыбкой смотрела, как неторопливо он вешает ватник, расстегивает и снимает гимнастерку, моется. Он уходил к себе в комнату и ждал ужина. Из-за двери проникал выматывающий душу запах вареных костей, которые Марковна где-то доставала, слышался размягчающий аромат картошки, жаренной на маргарине. Наконец раздавалось неизменное: «Степан Митрич!» Он медлил немного и смело выходил к столу, потому что платил за еду.
Однажды Марковна сообщила ему, что в поселке свадьба. Женится демобилизованный и берет много старше себя. С домом. В тот вечер она заглянула во влекущую табачную духоту его комнаты и наткнулась на крепкую молодую руку, которая сразу всю ее и обняла…
А месяца через три Степан Дмитриевич привел в дом Марковны молоденькую разметчицу с их завода и объявил онемевшей хозяйке, что это его жена. Вечером следующего дня молодожены, придя с работы, увидели на дверях дома огромный амбарный замок, а на крыльце — свои вещи, увязанные в синее байковое одеяло. От крыльца по февральским сугробам тянулись свежие следы к сараю. Там засела Марковна и, должно быть, через щель следила за ними из куриной темноты безоконного строения. Молодожены переночевали на той же улице, в бане у знакомого литейщика. Нет, не помнит Степан Дмитриевич лучше постели, счастливей, чем широкий полок той бани! Горько ли, весело, но посмеялись они с молодой женой в тот вечер. Тепло было в бане, уютно, и Анна, стесняясь слабого пламени коптилки, просила ее потушить…
Тут прожили до весны. Но весной в общежитии завода места им не нашлось, и тогда-то Степан Дмитриевич решил строиться. За два воскресенья наворочал здоровых бревен из блиндажей, перевез их на самый край косогора — место, где ему отвели участок (а вид открывался с того косогора — красота!). Доски — старые кузова от машин — он по дешевке выписал на заводе, брусья для косяков прикупил «слева», не без этого… И начал. Хорошо, что до армии, мальчишкой, хаживал с плотниками. А впереди было лето, непочатый край работы и завоеванная жизнь…