— Видел я, как ломают ваши дома, — сказал Федька. — Как трахнет бульдозер — только мусор по сторонам…
Строился Степан Дмитриевич медленно, трудно. На самые ответственные работы приходилось нанимать плотников, которые в первый же год после войны успели уже испортиться и обнаглеть. Остальные работы он делал сам, да Анна — где подаст, где подержит, где отбежит, посмотрит, прямо ли. Шла работа. Двигалось дело. Наливались уверенностью руки Степана Дмитриевича, радовалась Анна. В сентябре она пошла в декрет и помогать уже не могла. Все сидела около сруба да просила: «Степонька, посади яблоню под окошком». На Октябрьскую, как родить ей, кухня была готова и на всем доме поднялась толевая крыша. Хватит дождям мочить сруб!
Из больницы с сыном приехали прямо в новый дом, точнее — на кухню. Радостно было: невелика кухня, да своя. Литейщик не взял с молодых ничего за проживание в своей бане, а на новоселье напился и орал над новорожденным: «Хорош парень! Хорош! Такие только в моей бане получаются!» А шоферня, заводские дружки-приятели — тоже наперебой: «Хорош! Хорош! Банщиком будет!» Анна подавала на стол и припадала к новой оцинкованной ванне, в которой была временно устроена постель маленькому Толе. Она следила, чтобы курить выходили на улицу, и была счастлива всем, и особенно — сыном, мужем, домом и яблоней, которую посадил-таки Степан Дмитриевич под окошком. А хозяин не раз вскакивал из-за стола, веселый, возбужденный, и тащил гостей в сумерки недостроенного дома, где вместо пола белели балки, вместо окон мутнели неопиленные проемы в стенах. Он с жаром рассказывал, как пойдут перегородки, где какая будет комната. «Поможем!» — заверяли подгулявшие приятели. Степан Дмитриевич в умилении хлопал их по спинам, зная наперед, что дом достраивать ему придется без них.
И он достраивал. Даже зимой, при свете лампочки. Строил, когда синели от мороза руки. Но прошло больше полутора лет еще, прежде чем Анна собралась в Москву за обоями. И вот наконец она оклеила дом голубыми, как небо, цветочками. Какими большими сразу показались их комнаты! Потом еще больше года ушло, пока Степан Дмитриевич собрался с силами и обшил дом. Потом красил, переделывал забор, принялся за сарай.
Казалось, не будет конца его одержимости. Но вдруг умерла Анна. У нее уже давно покалывало в боку. Первый приступ был еще той весной, когда они катали камни-валуны под углы дома. Потом был второй приступ, третий, и надо бы ложиться на операцию для удаления аппендикса, но как-то все было недосуг. В то дождливое воскресенье у нее поднялась к вечеру температура, она попросила — никогда этого раньше не бывало — вызвать «скорую». Степан Дмитриевич кинулся к почте через весь поселок. Но «скорая» пришла лишь под утро, завязнув в непролазной грязи вот на этой самой дороге, где сейчас лежит асфальт. «Перитонит», — грустно и виновато сказал доктор, посмотрев на четырехлетнего Толика, который лицом был весь в мать — чистенький, беленький, и уже все понимал…
— Ну вот, кажется, подъезжаем, — облегченно вздохнул Федька, видимо думавший о предстоящей рыбалке.
Дом был еще жив. По улице, на месте снесенных строений, зияли провалы. Многие дома лежали бесформенными кучами, сдвинутые бульдозерами и еще не вывезенные. Его же — стоял. И стоял сад, который он посадил еще при жизни Анны. Крайние яблони нависали над косогором и казались особенно высокими. По цвету листвы, по ее блеску Степан Дмитриевич понял, что сад млеет в тяжелой росной истоме. Калитка была уже сломана. Он прошел в сад, обошел вокруг дома, остановился около старой яблони. Послушал, как глухо постукивают капли по нижним листьям. «Степонька, посади яблоню», — вспомнил он.
— А ты зачем приехал-то? — вывернулся из-за угла Федька. Он жевал и выплевывал зеленые, кислые яблоки.
— Да вот… Дай, думаю, сниму пару выключателей, все равно пропадут, а в квартире у меня слабые поставлены.
— Дело! — Федька щелкнул себя по лбу пальцем и юркнул куда-то через сад к уцелевшим домам.
Степан Дмитриевич поднялся на крыльцо. Вошел в дом. В комнатах пахло пылью. На полу похрустывали стекла. В окно весело стрельнула ласточка и вышла навылет в другое. Он долго стоял в самой просторной комнате и как будто ни о чем не думал, прислушиваясь к стрекоту бульдозеров и воркотне машин. Рабочий день начался. Значит, девятый час…
Под окном зашуршало. Федька качнул над подоконником свою пропеченную солнцем образину и, улыбаясь, показал целую охапку патронов, выключателей, розеток, вырванных прямо с концами проводов.
— Видал? Порядок! — И с неожиданно озабоченным видом добавил: — Тут какая-то старуха хромая до города просится. Взять или наплевать? — И сам себе ответил: — Надо бы взять.