— Ну, пойдем! — крикнул я. — Пора пообедать!
Раздел я его, как положено в таких домах, повел в ресторан. В дубовом зале сели. Дядька валенки вывалил из-за стола, поозирался, но после рюмки-другой улеглось в нем последнее смятение. Глаз не так цепок стал, но за блюдами следит, перемены считает, как на свадьбе внимательный гость. Знал я: уж какой разговор с глухим, но беседа завелась — где же и быть ей, как не за столом? Подмывало спросить, зачем, мол, с инструментом в мешке пожаловал, да как тут спросишь — народ кругом. Разговор дядька начал сам. Закурил, нога на ногу, на спинку откинулся — приотузился, видимо, меня тут старшим считает.
— Чего робят учить бросил?
— Всему свое время.
Старик посветил полупустой розовиной десен, кивнул, понятливо прищурясь.
Видел я, что старику не терпится узнать, сколько же я получаю, если при таком доме состою, да и люди видные, в праздничных пиджаках, кто руку подает, кто по спине хлопает, кто из-за стола кивает — все народ внушительный.
— А Федька-то, дядька твой двоюродный, тоже большой начальник! — по-глухому прокричал дядька. — Во всем районе должности по нем не нашлось — в область забрали!
Я посмотрел на соседние столы — слышат ли? Слышат… Чувствую, шевельнулось во мне фамильное бахвальство, да у кого его нет!
— А каким делом Генка, братенник мой, заправляет? — погромче спросил я. — Хоть и двоюродный, а все же…
— Посажен! — грянул старик.
Что-то неуютно стало мне. Опорожнили поспешно графин. Скомкали обед. Я подозвал официантку и уже со стыдом достал сторублевую бумажку. На дядьку это, конечно, произвело впечатление. Теперь пойдут по деревням слухи о сахарном житье моем, о деньгах, коим счету не знаю, будут приахивать тетки и дядья, кто остался жив, станут ронять слезу, что вот, мол, матке с батькой не пришлось дожить, увидеть такого сына… Да. Верно. Не пришлось им дожить…
Я сразу повез дядьку к сестре — у той захотелось побывать. Ехали на электричке. Мелькали станции по Балтийской ветке. Дядька смотрел в окошко по ходу поезда. Вдруг что-то его насторожило. Поднялся — лбом к стеклу.
— А это чего там? Море? — кивнул на залив.
— Море.
— Какое?
— Балтийское.
Долго стоял у окошка. Потом похватал карманы, достал папиросу, ткнул ею, еще не зажженной, в сторону синей полоски Финского залива:
— Меня по нему из плена везли.
Набычил голову и пошел в тамбур курить, чуть пошатываясь специально — комплимент хозяину: напоил.
В плен он попал глупо, ну, да чего на фронте не было! Нынче послушаешь иных старичков ветеранов, особенно на людях, — все герои! Да это и неплохо бы, коль все, — плохо, что они, будто оловянные солдатики, ни боли вроде не чувствовали, ни страху. А если так, то откуда же понятие «героизм»? Ведь это преодоление слабости.
А что же дядька?
Его тоже выждал черный денек. И все было просто. Сидел в окопе под минометным, свиста мин совсем не слышал, но чувствовал, как лихорадит землю, как она, будто живая, отвечает дрожью, кидается на грудь тугими толчками. Потом услышал спиной, как плотно привалило его землицей, и стало вдруг спокойно. Нет, он не был ранен, лишь ткнуло головой в стену окопа, и тотчас пришло приятное забытье. Когда он пришел в себя, то понял, что хорошо прилежался. Повернулся с трудом, поосыпал землю с себя, но подыматься не хотелось. Тут же земля сказала ему, что наверху кто-то идет. Приложил голову к стенке — точно! «Сержант!» — подумалось. Тут же потянуло куревом, да таким духмяным, таким сладким, что нутро заскулило. Захотелось стрельнуть у сержанта такого табачку, но опыт подсказал: такой табак курит только большое начальство, а начальству попадаться на глаза… Шаги замерли, а приутихшая душа вновь поднялась, на этот раз желудок командовал. Судя по небу — давно пора быть походной кухне. Выпростался из-под завала, отыскал каску, надел ее звездой вперед, вытряхнул глину из котелка — постукал, подул и полез наверх с винтовкой за спиной.