Окоп его был на хорошем месте — как раз на краю ложбины, где применилась останавливаться кухня. Как вылез — тут и кухня. Скатился дядька в ложбину, глядит: кусточки тут, а чего-то новое. Земля взрывами наворочена — понятное дело, но кухня стояла не на месте. Она стояла совсем рядом. Вокруг никого, только повар белел фартуком, не торопясь возился у котлов. По всему было ясно, что пища роздана, но еще была надежда, раз кухня не уехала. Он прибавил шагу, но тут же осекся: кухня была не та, чья-то чужая. Раз он видел такую у наших артиллеристов — то была трофейная у них. Между тем повар вскочил наверх, меж котлами укладывал что-то. Дядька подсеменил сзади, постучал котелком по сапогу повара. И тут наступила ясность. Повар повернулся, глаза выворотились в страхе, рот округлился в крике, который услышал даже дядька. Повар котом шаркнул за котлы, потом — на землю и кинулся бежать. Дядька поднялся было к котлам, зачерпнул даже из одного своим котелком и в тот же миг увидел бегущих к нему военных людей в чужой форме. Он еще автоматически отхлебнул из котелка остывшей кофейной бурды, но его стащили, бросили на землю. «А где же наши?» — подумалось тогда, и к кофейной горечи тотчас примешался сладковатый вкус крови, кинувшейся в горло. «В котел залез… Они убьют меня!» — в страхе подумал дядька…
— Как же ты живой-то остался? — спросил я, когда старик вернулся из тамбура.
— Где? — наморщил он лоб.
— На войне, конечно! Помнишь, про кухню говорил в деревне?
— А-а-а… — приподнял голову и снова кинул ее подбородком на грудь. Расставил колени, положил на них локти, долго смотрел в пол. — Штуль меня спас! — вдруг сказал он, глянув на меня тяжелым, воловьим глазом, выставляя ко мне одно ухо.
— Какой штуль? Стул, что ли?
— Ну да! По-ихнему — штуль как раз будет. Он и спас…
— Ну?
— Так чего — ну? Мнилось им, что я разведчик. Трясут меня с переводчиком. Наставили на меня эти… А я говорю большому: товарищ командир, я плотник…
— Ты немцу так говорил?!
— Так кому же? Других там не было… — обиделся старик, снова недобро глянул на меня за непонятливость и продолжал: — Видят, что я глухой. Позвали очкастого, тот мне в ухо залез, покивал.
— Ну, а стул-то?
— Потом напачкали на бумаге, дали мне. Глянул — а там нарисован тот самый штуль. Делать велят, а не то — вот, показывают на автомат…
— Сделал?
— А чего не сделать! — ухмыльнулся, рукой махнул — о чем, мол, тут говорить! — Материал, инструмент дали.
— Понравился штуль?
Вскинул старый голову. Глаза заискрились теплой влагой.
— Беготни-то было у них! Таскают тот штуль, галдят, нюхают — думают, дураки, я его на гвоздях или на клею крепил, а я все поставил на одни шипы и так загладил стыки — глазом не возьмешь! Отправили в лагерь… — махнул снова рукой и со вздохом закончил: — Худо было в этот раз в плену, очень худо.
Скрестил пальцы рук, будто сунул вершинами друг в друга два корявых сука. Я окликал дважды, но он не слышал, кряжист и неподвижен, как старый пень.
— Дядя Митя! — дохнул я в самое ухо старику. — А тебе ничего потом, за плен-то?
— Не-ет, — облегченно и долго мотал головой, посвечивая плешью, и по привычке махнул рукой: — Все по плотницкому делу.
— В колхозе-то работал?
— И в колхозе, и по шабашкам.
С каким-то упреком самому себе я понял, что за тридцать лет, с той самой поры, как покинул края отчие, мне лишь наездами приходилось бывать там. Понятно, что за столько лет поотбился от родни.
— По шабашкам-то у меня много хожено! — дострагивал он любимую мысль. — Там меня люди ценили.
То, что дядьку ценили по всей округе, что за ним приходили из дальних деревень, перебивали друг у друга заказчики — это я знал. Была работа. И хоть не накопил он сундуки добра, но руку большого мастера сохранил, и стоят те дома в десятках деревень, стоят с резными подзорами по карнизам, по окошкам, с крыльцами о четырех столбах, обшитые «в елочку» и «по-польски» — кому как нравилось, кто как заказывал, у кого какой был материал… Да что дома! Он мебель делал на манер заводской, только крепость была в ней не заводская — дядькина крепость. На века. И казалось мне, закажи ему часы деревянные — одним топором сделает, и ходить будут…
— Дядя Митя! А чего ты с инструментом ко мне наладился?
— Дак мне Нюшка наша говорила: была-де в Симанове, а там слух прошел, что ты хотел стол делать. Письменный, по картинке. Так ли?
Я вспомнил, был такой разговор когда-то и с кем-то из родни, но вызывать старика я не смел, и вот он приехал сам.