— Мы только что отужинали. А ты обедал сегодня?
— Вообще-е-е… завтракал! — бодро ответил Кипа.
Есть он начал с осторожной жадностью сильного человека, наслаждаясь радостью насыщения и задавая вопросы из деликатности:
— Что сейчас пишет Василий?
— Ой! Работы — масса, а он третий день кисть не берет: Фомка заболел. Врач сказал — надо расстаться…
Кипа помнил, что Павловы завели собаку. Этой моде он не сочувствовал, видел в ней лишь истязание животных ради удовлетворения человеческой прихоти. Но к «заскоку» Павлова отнесся почти сочувственно, когда узнал, что тот подобрал на улице пребезобразнейшего уродца-дворнягу, средоточие всех возможных примесей и пороков.
— Что же… если врач определил… — Кипа не стал лицемерить, делать вид, что ему жалко собаку: у него набегали свои, куда более важные заботы. — Был у Александровых, — сказал он, — и должен заметить, что положение его в филармонии усложнилось. Позавчера на концерте он показывал новую работу…
— С Татьяной? — спросила хозяйка от холодильника.
— С ней. Вполне приличная балерина, но лентяйка — без хлыста не может, как лошадь цирковая. Так вот, она и поднесла нашему другу сюрприз: села на «шпагат» на два шага раньше, а он не ожидал и с разбегу, с поворота, навалился на нее. А в зале начальство… Я ходил к Самураю. Говорю: ты не смеешь выживать его!
— Не смеет? Тебя выжил, хоть и нет у них такого певца.
— И не было, и не будет! — раздался из коридора голос самого Павлова.
Кипа поднялся навстречу хозяину. Обнялись.
— А я вот поел и чай пью, — как бы оправдывался Кипа.
— Вот и преотлично! — мягко ответил Павлов. На смуглом лице его, под темной кистью усов, рассветилась ласковая, чуть виноватая улыбка. — А у меня, извини, Кипа, собачка погибает…
Кипа только сейчас вспомнил, что Павлов — сибиряк, всю свою жизнь, за исключением академии и последних лет, проведший на природе, по-иному чувствует животных. Не случайно одна из картин его была о расставании человека с лошадью. Кипа подыскивал, что бы ответить.
— Н-да, — сказал он, усаживаясь на табурет, — и твари смерти подвержены! — Он отхлебнул горячего чаю и вернулся к вещам более важным: — Видел твою картину на выставке! Узнал руку маститого, ей-богу! Но если бы ты углубил горизонт, напоил бы его предгрозовой темью, то трагизм одинокой женщины усилился бы и…
— Прости, дорогой, но… о грозовом горизонте не может быть речи: на картине зима.
— Э… впрочем, действительно — зима… — Кипа смущенно потупился и вдруг тряхнул гривой. — А знаешь, я к тебе по важному делу. Был нынче у Струковых. Нехорошо там. Жена беременна, шипит — денег нет, а ему в течение целого года недоплачивали по шестидесяти копеек за концерт. И вообще нехорошо там. Нехорошо. Я думаю, если мы сложимся и одолжим ему на какое-то время рублей сто пятьдесят, — там сразу посветлеет. А? Люди они прекрасные! Прекрасные! — повторил он громовым голосом.
— Надо, конечно, помочь, — согласился Павлов и сделал знак жене.
— Только, пожалуйста: рублей сто дайте, я свои пятьдесят уже отдал.
— Ну что же… — пожал Павлов плечом.
— Да! — обратился Кипа к его жене. — Если можно, то и мне десяточку: я все отдал.
Перед тем как уйти, Кипа по привычке заглянул в мастерскую приятеля. Там стоял полумрак. Картины в больших подрамниках, повернутые к стене, чернели перекрестьями широких досок. Мелкие этюды пестрели на левой от входа стене, выхваченные приглушенным светом торшера. Густо пахло красками.
Павлов прошел туда, где в углу, близ торшера, лежала собака. Присел на корточки.
— И молока не хочешь? И подогретое не тронул?
Кипа приблизился и взглянул через плечо приятеля на собаку. Он лишь раз видел этого неприглядного кобелину, сейчас же собака произвела на него удручающее впечатление — отощавшая, трясущаяся, с синеватой пленкой в полумертвых глазах, она была жалка, даже омерзительна.
— Н-да-с! И твари смерти подвержены есть! — библейски рокотнул Кипа и поспешил в прихожую.
— Посидел бы еще, — сказала хозяйка из вежливости.
— Нет, нет! Поздно… — ответил он со вздохом, хотя уходить домой, в свою неуютную комнату, ему не хотелось. — Завтра у меня уроки, а к четырем иду к большому начальству — сами интересовались мной.
— Конечно, надо пойти! Ты давно собирался, — напомнила хозяйка.
— Давно, да вот все как-то не собрался.
— За других бегаешь днями и ночами, а за себя не собрался! Под лежачий камень, говорится, и вода не течет. Иди завтра!