— Пойду, раз такое дело…
— Да ведь не пойдешь. Дай слово!
— Пойду. Вот те крест, пойду! Я такие дела знаешь как делаю? Стену прошибу, а сделаю! — разгорелся Кипа. Голос его гремел мощно, убедительно. — Довольно! Поглумились — и будет! Набрали безголосых кастратов, пишут о них, как о Шаляпиных или Собиновых, делают свои делишки, а публике подсовывают готовенькие мнения. А что поют! Словесное дрянцо! Ни уму ни сердцу! Бездарность рада любой песенке, лишь бы дали покричать в микрофон. А настоящий певец уважает себя! Его не заставишь петь все подряд… А таких не любят. Вот и Александрова выжили, чтобы на его место кого-нибудь из своих. Что делается? А? Протекция пожирает искусство! Это болезнь! Гангрена! А тронь кого-нибудь из этого слежавшегося навоза — завопят о свободе творчества! Иной раз вышел бы на сцену, дал прямо в морду певцу, при публике, и сам бы запел…
— И запел бы, дорогой мой, да только Лазаря, — угрюмо заметил Павлов.
— Что это ты так раскис? Из-за собаки? — удивился Кипа.
— Для меня это неприятность, — ответил Павлов со вздохом. — Знаю точно, что надо нести и усыпить, а не могу туда идти. Просто не знаю, что и делать…
— Убить надо, что ли? — прямо спросил Кипа.
Павлов несколько секунд, не мигая, смотрел в полное лицо Кипы, в его крупные навыкате глаза, будто хотел уличить в кощунстве, но сник перед необходимостью.
— Надо, — промолвил он и ссутулился.
— Давай убью! — загремел Кипа.
— Да полно, дорогой мой! Не сможешь ведь!
— Я не убью? Я-а-а? — с каким-то редким даже для него завыванием, идущим из самого живота, спросил Кипа и еще сильней округлил глаза. — Да я бывший разведчик. — И совсем по-мальчишески добавил: — Если хочешь знать!
— И все же думаю, что не убьешь…
— Да я вот этим кулаком — вот этим! — оглушал с одного удара! Сразу! Я таких кабанов в разведке заваливал, что не все выживали, пока до своих волок. Давай собаку! Ну!
Павлов помялся. Посмотрел на жену. Сдался:
— Я тебе с половичком уж…
— Как хочешь! А то — «не убьешь»! Гм! — докипал гость.
Жена Павлова стояла тут же. Она смотрела на Кипу с надеждой и все просила «сделать» погуманней, но свет облегчения уже разгорался в ее глазах: наконец-то все сразу кончится…
Павлов принес собаку, завернутую в половик, и передал приятелю из рук в руки.
— Вот так: из полы в полу! — хохотнул Кипа. — Не волнуйтесь. Все сделаю в лучшем виде!
— Ты нам так поможешь, так поможешь…
— Пустяки! — остановил Кипа хозяйку. — А с тебя, Рафаэль, возьму бутылку водки!
— Ради бога! — страдальчески вскинул брови Павлов. Он сделал было движение проститься с Фомкой, но Кипа двинул плечом дверь и вышел на площадку.
— Спите спокойно! — крикнул он уже с лестницы. Вскоре там громыхнула дверь лифта.
— Ну, слава богу! — облегченно вздохнула жена Павлова.
Дождь, похоже, кончился, но сырой, остервенелый ветер умудрился насосаться воды, слизывая ее с осенней листвы, со стен и крыш домов; он с особой радостью подхватывал брызги из-под колес машин, обдавал редких в этот полуночный час пассажиров на остановке. Полузатемненные автобусы пролетали в парк. Люди вздыхали, крякали, смотрели вслед с сожалением. Кипа тоже смотрел, как долго отстаиваются разбрызганные блики фонарей на мокром асфальте, чувствовал запах прелой листвы из сада, что начинался за углом соседнего дома, и не мог решить: идти ли ему в тот сад и убить собаку или отправиться домой.
Постепенно тепло собачьего тела прошло через половик, через плащ и встретилось с теплом тела человеческого. Тут Кипа поразмыслил и пришел к выводу, что убивать собаку ночью да еще и в дождь — это как-то не по-людски… Он решил это сделать рано поутру, и пешком направился домой. Идти надо было всего одну остановку, но с первых же шагов собака заволновалась, задергалась, Кипа забубнил на нее, попригладил костлявую голову, и псина притихла. Проходя под фонарями, он видел в их мертвенно-бледном свете безжизненно торчавшие из половика пегие лапы да вздрагивающее в такт шагам широкое бархатное ухо.
«Черт те что…» — подумал он, коря себя за ненужные хлопоты. Ему вспомнилось, как не раз он страдал от своих обещаний друзьям, обещаний, данных в порыве великодушия, искреннего желания помочь, а потом делал неимоверные усилия, чтобы выполнить обещанное, не остаться пустословом. Помнил он также, что не раз давал себе слово быть осмотрительнее в обещаниях, но стоило только столкнуться с чьими-то заботами, как он вновь брал их на себя. Самые серьезные хлопоты — свадьбы и похороны — были его хлопоты. Никто не умел так капитально убедить начальство, что его безвременно скончавшемуся другу, человеку заслуженному и всеми при жизни уважаемому, необходимо выделить место на хорошем кладбище. И добивался! Друзья верили ему. Доверяли и легко шутили: Кипа всех нас похоронит как следует! Со стороны было трудно поверить, что его бесчисленные друзья во многих жизненных планах предусматривали Кипу как надежную пробивную силу, советовались с ним, порой жаловались, но никто ни разу не догадался сам принять участие в его судьбе.