В старом дачно-кооперативном саду, на который теперь надвинулся город, покинуто и сиро корявились запущенные яблони. Их заматеревшие кривые стволы, некогда обласканные человеческой рукой, густо взялись мохом и мягко посвечивали в полумраке. Тут же, на первой аллее, громоздились большие железобетонные кольца, брошенные строителями. Кипа осмотрел их все, нашел одно с днищем и удовлетворенно крякнул.
— Тут тебе сквозняка не будет, — сказал он собаке.
Он опустил псину на землю. Огляделся. Место было тихое. Надежное. Кипа нарвал охапку пожухлой травы, бросил ее в бетонное кольцо, потом положил на эту постель беспомощную собаку, прикрыл ее половиком.
— Ничего, Фомка. Держи брюхо в голоде, голову — в холоде, тогда болезнь пройдет.
Тут он снова почувствовал, как Фомка лизнул его руку, будто тронул горячим фитилем.
— Не скули! Приду! Знаю: все жить хотят…
После уроков он съездил к Струковым, отвез им деньги, но к большому начальству на прием не пошел. В тот день он еще дважды был в старом саду, но что он там делал — этого не знал никто.
Дня через три жена художника Павлова видела в магазине, как он брал докторскую колбасу. Кипа поклонился ей и пошел мимо застекленной витрины в сторону сада. Под мышкой у него была зажата видавшая виды синяя фуфайка.
ПОСРЕДИ РОССИИ
Рассказ
Наканунешним вечером сбили Афанасьевну с толку: хотела укладываться в дорогу за́годя, да не тут-то было! Прибежала Нюшка, соседка, из лесу — козу искала — и давай вдоль окошек подолом трясти. Глянула Афанасьевна, а в подоле-то грибы! Белые. Боровые. Этакие пузатые да крепкие, дьяволята, прикорнули в грязном Нюшкином подоле — и горя мало, а тут в дорогу собирайся — расстройство, да и — на! Сбегать бы по местам своим, исконным, хлебнуть бы напоследок лесного духу — кто знает, придется ли когда еще? — да и уезжать. Только легко сказать — сбегать! Подымись-ка на восьмом десятке, с больными ногами… Но известно издавна: пока баба с печки летит, семь дум передумает. Пока Нюшка трясла грибами вдоль деревни, Афанасьевна приотворила забухшее оконце, вострила вслед ей глаз и ухо и думала, что завтра поутру кинется народ в лес, пойдет топтать ее потаенные, памятные с детских годков места, да и не жалко бы — пусть во здоровье, только больше нащелкают да накрошат, чем наберут. Где им, нонешним! Себя-то не помнят, не только мест! И хорошо бы, думалось, привезти в город, племяннику, вязочку сушеных грибов… Нюшка уж летела домой — скора на ногу, хоть и на пенсии другой год. Приостановилась в соседнем заулке. Старик Аполлинарий, как всегда оживший за лето, тесал чего-то на широком пне. Рядом стоял долговязый, нескладный парнишка — внук и тупо глядел на дедову работу. Ему, внуку, рожденному в большом городе, все тут было неинтересно. Он без радости глянул на грибы, старик же приостановился, спросил что-то и снова заработал топором, но уже как-то медленно, будто в раздумье, не слыша больше, что ему стрекочет Нюшка. «Аполлинарий пойдет — метлой выметет!» — встревожилась Афанасьевна и крикнула:
— Чего ты там трещишь? Иди-кось ко мне!
— А! Страшисси, жаниха отобью? Возьму и отобью, не погляжу, что у тя зубы новы на два ряда!
— Где брала гриб-от? — спросила Афанасьевна, когда та подошла и остановилась под окошком. — Куды за козой-то ходила?
— На кудыкину гору! Тебе ли, грибной матке, про места пытать? Когда ты без грибов из лесу приходила?
Афанасьевна заметила, что глянул на ее окошко Аполлинарий, застеснялась, будто девчонка, и погордилась немного за уменье свое грибное — люди задаром не окрестят «грибной маткой», — прихлопнула створу и уже издали проследила, как пошла к своему дому Нюшка, дергая головой на каждом шагу.
«Нет, нет! Тут и думать нечего — надо собраться завтра до свету и ползти в лес, сколько смогу, — убеждала себя она и в надежде прикидывала: — До лежневки доскребусь — и то не худо, а если до Фединой горки — так и вовсе было бы хорошо».
Собирая свой бобыльский, немудрящий ужин и готовясь ко сну, она все еще сомневалась, хватит ли у нее духу, не напрасно ли она, не от зависти ли замахнулась на столь великое искушение? Но большое, предпраздничное чувство, будто ожидание светлого воскресенья, обуяло и уже не покидало ее. Когда же она вышла на крыльцо, чтобы заложить запор на двери, и высунулась на улицу, решимость ее еще более укрепилась: на улице потеплело, вечернее небо возвысилось, на нем горели последним, умирающим светом крутобокие облака, да и тех было немного, а в заходной, Нюшкиной стороне, трепыхала крупная вечерняя звезда. На дороге после долгого ненастья уже поокрепла грязь, отпотели перила на крыльце, петухи ввечеру пели с озорством, — по этим и по десяткам других примет она безошибочно выверила хорошую погоду и обрадовалась, что, может быть, еще постоит хоть бабье лето, даст колхозу управиться на полях и одарит людей последним коротким теплом.