Лес за последние десятилетия отжало от деревни. Если раньше ельник густел сразу за околичной городьбой, а ольха — та и вовсе наступала на крайние сараи, на скотный двор за овинами, то теперь повырубили лес с опушки, отступил он едва ли не на километр, да и внутри прилежно его повымели. Новому человеку это кинулось бы в глаза, если, скажем, не видел он этих мест лет пятнадцать, а ей разве заметить, если изо дня в день, неприметно, подтаивал лес, подгрызали его, как пайковую горбушку, со всех концов понемногу, и вроде есть не ели, а убыла.
Но какие бы думы ни одолевали ее, сегодня все равно был праздник — праздник души. Как бывало в детстве, когда она еще в ночи слышала предрассветный колокольный звон, просыпалась с бьющимся от непонятной радости сердцем, чувствовала свежий запах намытых полов, подошедшего сдобного теста и первый, многообещающий звон заслонки об устье шестка. Вот уже мать щепает лучину, вот уж первый отсвет огня затрепетал на стене, и потянуло теплом, и весь мир, еще дремотный, полусонный, такой страшный порой во тьме, сразу кажется надежным и добрым, потому что в нем уже пробудились отец и мать, они обогревают его и доглядывают за ним. Можно выбежать босиком на мост или даже на крыльцо, пробежать на темный двор — и там хорошо, отец разговаривает о чем-то с лошадью… И таких праздников души набиралось за год хоть и немного, но ожиданием их жила она в детстве, в юности, в молодости и не утратила этот светлый душевный отклик до преклонных лет. Вот и вчера снова ударил дремавший колокол, всколыхнул с самого донышка памяти золотые деньки былых грибных годов, заставил вспомнить уже ушедших с земли людей, минувшие радости, свои и чужие обиды — и все это оттого так остро и гулко отозвалось в ее старом сердце, что чуяло оно: не хаживать ей больше по грибы, не хаживать никогда, и другие люди найдут, облюбуют и станут приходить на ее потаенные щедрые места, давшие ей столько радости в короткие бабьи лета, сколько иной счастливец не наберет и за всю безоблачную жизнь. Афанасьевна сама не ожидала, что вчерашние грибы в Нюшкином подоле так всколыхнут ее. Ей казалось, что за минувшее лето все в ней, что надо, приломалось и прилежалось, со всем она примирилась, в последние недели уже начала потихоньку со всем прощаться и теперь жила будто бы в легком сне после болезни, все испытав и передумав, но вот же снова брызнул откуда-то луч, воссиял, вызвал к жизни былые радости, и теперь печаль ее станет сладкой и светлой.
Ручей даже после минувших дождей уже не был тем ручьем, в котором она купалась девчонкой. В те годы никому не ведомый большой камень на дне его представлялся всем тайной мироздания, до которой смелые доставали пяткой, теперь же он медведем лежал на берегу, а ручей лениво полизывал ему только один бок. Не тот стал ручей, что в паводок сносил, бывало, мост, и мужики, охая и поругиваясь, пускали лошадь наобум святых по мелкому месту, и лошадь, тревожно прядая ушами, погружалась в воду до седла. Сейчас Афанасьевна остановилась перед ручьем в раздумье: которой ногой лучше ступить — левой или правой? Она забыла, который сапог протекает, а для того чтобы перейти ручей, достаточно лишь один раз на середине ступить в воду, второй раз нога будет на другом берегу. Она ступила правым боком, торопливо, как могла, перебралась на другой берег и с радостью поняла, что угадала с сапогом. Эта маленькая удача вселила в нее надежду на удачу во всем ее отчаянном походе — дойти до Фединой горки. Она поднялась на высокий берег, по кромке которого меж полем и косогором вилась затравеневшая дорога, и потянулась по ней к лесу. Походя она раза два потрогала колосья ячменя, сильно полегшего в непогоду, и поняла, что ждать больше нельзя, еще неделя — посыплется зерно. Колосья, выгнувшись над дорогой, сухо и колко шоркали по подолу, цокали о костыль, а ей вспоминалось военное лето, когда вот тут она жала серпом и ставила суслоны ржи, и вроде как в то самое лето Нюшка получила похоронку на Макара. В то, в то лето она еще вот тут где-то ревела, бедная, каталась, билась вот тут, в ольшанике…