Показалось долгожданное солнце, и лес преобразился. Он весь ожил, задвигался тенями, заискрился росой, наполнил воздух тонкой испариной трав, древесной коры. На кустарнике то в одном месте, то в другом серебряными полотнищами отсвечивала набухшая росой паутина. «Вот и паутина ноне рано полетела. Быть зиме лютой!» — снова замечала Афанасьевна, и приметы эти уже не пугали, а как бы укрепляли ее, острили сердце решимостью, без которой в последний час будет трудно подняться в дорогу.
До Фединой горки она навестила еще два места. Двигалась по лесу медленно, но не отвлекалась, не жадничала, выискивая грибы походя, а шла от места к месту напрямую, и опыт, знание своих мест экономили ей время и силы. Нюшка покрикивала порой то слева, то где-то вдали, то выбежала вдруг наперерез и сунулась в корзину.
— Да ба! Да бог с тобой, Афанасьевна! Да ты с ума сошла, э́столько надергала! А у меня нонче мало. — Она сокрушенно покачала маленькой, носатой, сорочьей головой. — Надо глянуть, как у наших деревенских дела, — Аполлинарий своих гостей городских, дочку с мужем и внука, по грибы вывел. Уезжают днями. Афанасьевна! А ты, как поедешь, отдай мне заслонку от печи, своя-то у меня больно уж худа.
Горько было слышать это. Вот ведь как прилучилось: спросила Нюшка о простом деле, а будто камень швырнула в спину.
— Коль поеду — отдам.
Нюшка тут же исчезла, как ведьма, упоролась куда-то в низину, после таких-то дождей, глупая, да еще на черничник налезла — какие там грибы?
Афанасьевна пересекла травянистую поляну, пренебрегая сыроежками, спустилась в низину и снова поднялась на сухое, к оврагу, похожему на низко срезанный кратер широкого вулкана. С восходной стороны оврага, на пологом ососненном склоне, покрытом серебряным низким мхом, было еще одно заповедное место. Грибы тут росли открыто, доверчиво. Они издали посвечивали коричневыми шляпками. Обыкновенно Афанасьевна, обрав тут белые, любила отдыхать на краешке овражного склона, но сегодня запало ей в душу — надо дойти до Фединой горки. Надо. Если же сядет, поддастся истоме — не дойти, хоть и близко осталось.
И она пошаркала к своей заветной горке.
Давно это было, лет тридцать пять назад, наехал в деревню эвакуированный люд — беда на беде. Приткнулись кто куда, покормились, блокаднички, с неделю — и на работу в колхоз. У Афанасьевны остановилась женщина с мальчиком, с подростком. До того худа была и душой надорвана после гибели мужа и смерти своих, что в первую же зиму свернулась, бедная, от простуды, не вынес, видать, ослабленный организм двустороннего воспаления, да и где там вынести, когда одни мощи и были. Мальчик остался жить у Афанасьевны вроде как за сына. Глядела на него Афанасьевна — слезы рекой, а как подумает, что не одна она теперь на белом свете, и вроде светлей вокруг становилось, и у самой вроде сил прибавлялось, работа заспорилась, да оно и понятно: о живой душе забота появилась. Надежда разгоралась все ярче, все определеннее, что-де со временем признает ее Федя — так паренька звали — за мать. Сколько дум передумано было! Уж она и одежду сыновей убитых примеряла ему — утоляла горе свое и ему радость приносила. В войну детства не было — понятное дело. Федя на пятнадцатом годе уже в лес подался за деревенскими ребятами. У пня был он неважный работник, а вот с лошадью вроде как надежды подавал, любил лошадь. И вот как-то зимой сорок второго заменил он на вывозке Тальку Матюшина, одногодка, озорника среди ребят и с лошадьми грубияна. Сейчас этот Толька председателем большущего колхоза работает. Две казенные машины, одна своя. А в те годы так он бил лошадь, что та от окрика дергалась. Вот Федя и повез двухметровки к лежневке через гору. Никто не знает, что там случилось с Федей, только нашли его с разбитой головой около саней. И лошадь тут же стоит. И с места не стронулась. Вожжи в ногах запутались. Видно, Федя полез вожжи выпрастывать, наклонился под задние ноги, крикнул, может, а пуганая лошадь и ударила… Почернело все тогда, весь белый свет в глазах Афанасьевны. Надо же так: последняя свеча погасла… С той поры так все и звали ту горку Фединой. Молодые уж и не знают, отчего так зовут. Свои у них теперь названия. Свои, как говорится, песни.