Силы были на исходе, когда она подскреблась к Фединой горке. Заветное место все еще держало на себе ельник. Кругом лесок поредел, а на горке стоял, оборонялся тот лесок овражинами вокруг да ручьями у подошвы склонов. Теперь можно было не спешить. Теперь уж у места. Она отошла к ручью, к самому его истоку, где бил ключ, присела на траву и слушала, как стучит кровь в висках да гулко отдаются толчки крови в до смерти уставших больных ногах. Отдохнув, она наклонилась к ключу. Вода в темно-желтой, песчаной глубине была тихой — ключ, было видно, поослабел за последние годы, и вода не дрожала, только взвихривались порой мелкие песчинки с самого донышка и отлетали на́ сторону. В этом ровном зеркале Афанасьевна увидела свое старое скуластое лицо, седые пряди волос из-под шалинки и узкогубый, запавший рот.
«А погоди-кося! Погоди-кося!» — засуетилась она и полезла в карман. Это было еще одно искушение. Она огляделась по сторонам, но кругом стояли елки да чуть шевелилась осока по ручью. Она успокоилась и приладила, присосала зубы. Наклонилась — не узнать себя! «Эко баловство-то! Эко выдумала, старая! Птицы, того гляди, засмеют! Право, засмеют…» Она торопливо сняла зубы, трясущимися руками — тяжелыми, узловатыми и непослушными — завернула эту непрошеную «молодость» в тряпицу и снова сунула в карман. Теперь можно было спокойно идти на это последнее заветное место.
По горке похаживал ветерок. Где-то аукались грибники, особенно надоедливо и пискливо кричала Нюшка. Афанасьевна и могла бы отозваться, но не делала этого. Не хотелось наманивать сюда посторонних. Ей было хорошо тут одной, с думами, с маленькими грибными радостями — последними, может быть, на этой все еще не надоевшей земле. Она радовалась, что добралась сюда, радовалась этой встрече, и Федина горка вознаградила ее. Гриб издали, то там, то здесь, радовал ее широкими, залихватски сидящими шляпами, вознесенными на высоких ножках, отдавал нежной розовиной, и ничего, что не было в нем той заветной окаменелости боровика, округлой плотности, того желанного гиревого веса, холодящего ладонь, — это после, это будет потом, когда пройдут таинственные росы и гриб подымется из низин в высокие сухие боры и пойдет чернеть прокопченными до угольной стыни шляпами, а сейчас, в этот короткий грибной пролет меж колосовиком и последним представительным слоем, он еще велик, червив и рыхловат, но все же гриб, белый гриб — царь из царей. Афанасьевна аккуратно укладывала подчищенные грибы в корзину, и вскоре места там уже оставалось мало, хотя по-прежнему не брала ни сыроежек, ни тоскливых подберезовиков, да они и не попадались ей, как не мог попасться хорошему охотнику за степным сайгаком горный козел.
— Дедка-а-а-а! — вдруг раздалось совсем рядом.
— Лёню-у-у! — ответила она внуку Аполлинария и прислушалась, как ломится к ней парнишка через жесткий папоротник.
Она стояла чуть выше подошвы холма и смотрела в ту сторону, где хрустел под ногами заблудившегося грибника сухостойник, стояла, ждала и вдруг поймала себя на тяжелой, болевой мысли, что ждет-то она Федю, что и стоит-то она близ того места, где убила его лошадь. Тяжело, солоно качнулось сердце и пошло свиваться в трубочку от тихой неуемной жалости к той юной погасшей жизни. Да еще вспомнилось, как стоял Федя в фуфайке у барака лесорубов, смотрел ей прямо в лицо, чуть запрокинув головенку, и просил именно его приставить к Толькиной лошади — так хотелось ему доказать деревенским ребятам, что он тоже может. Она уж не помнила, какие говорил он слова, только видела глаза его — тоскливые и доверчивые…
Рядом, за кустами, щучьим всплеском врезался в воду парнишка, но тут же выкарабкался на берег ручья.
— Заблудился, Ленюшка?
Он не ответил, лишь облегченно передохнул, покосился на грибы в корзине Афанасьевны и сел на траву. Вылил воду из сапога, снова поднялся.
— А где дедка?
— Ты дедушку потерял? Да он тут будет, — указала она рукой на просвет меж ручьем и Фединой горкой, — тут, на лежневке. Наши деревенские всегда тут собираются, как домой идти.