Она поклонилась ему милым обычаем — в пояс.
— А ты погоди, погоди! Ты подумай еще, подумай! Есть еще дни-то, есть!
Он хотел еще что-то сказать, но из кустов вывернулся внук, а за ним и все грибники — дочка Маруська с мужем и Нюшка. Саукались.
— Дедка! А ты чего тут? — насупился внук, приподняв к ушам костлявое худоплечье и растопырив локти.
— А тебе чего?
— Зачем ушел так далеко?
— А тебе какое дело?
— А такое: умрешь тут — тащи тебя потом!
Отец торопливо шагнул к нему и двинул по затылку.
— Правильно! — сказала Маруська и со стоном опустилась на траву. Она похлопала по земле, указывая место мужу. Тот медленно, как старый гусак, проволокся в скрипучих резиновых сапогах мимо стариков и свалился на указанное место.
Нюшка торопливо перевязала платок, высыпала грибы на землю и стала углубленно перебирать их. Ее уже ничего не касалось.
— Пойду-ка я наперед вас, — промолвила Афанасьевна. — Вы меня, колченогу, догоните и перегоните.
Она подняла корзину, на зависть всем полную белых, и только веселыми фонариками светили сверху два подосиновика.
— Афанасьевна! Ты чего? Пошла уж? — окликнула Нюшка.
— Не цепляйся к человеку! — одернул Аполлинарий.
Афанасьевна все же повернулась к Нюшке и сказала, но не для нее одной:
— Ты приходи за заслонкой-то. Отдам.
Она посмотрела на Аполлинария, увидела его, расстроенного и растерянного, с детской розовинкой лысины в седых редких волосах, и поклонилась ему опять.
— Богатая старуха — грибы, заслонка… — приоскалился зять Аполлинария, когда Афанасьевна скрылась за кустами, и блаженно развалился, откинув руку.
— Постыдился бы надсмешки-то строить! — одернул и его Аполлинарий.
— Уж и посмеяться нельзя…
Аполлинарий стоял ссутулясь, смотрел на тропу, по которой ушла Афанасьевна. Слова зятя дошли до него как бы через большую толщу воды, а когда дошли, он встрепенулся:
— Да, Сергей… — старик вздохнул и грустно покачал головой. — Все ныне у вас есть. Только у вас таких баб, женушек таких, как у нас были, нету! — и он широко и скорбно развел руками.
Только тут Аполлинарий заметил, что в руке у него кепка. Он обстоятельно надел ее, попригладил, строго глянул на внука и пошел посмотреть грибы вдоль лежневки.
— Пройдусь-ко посередь Руси, — вздохнул он и засеменил неверным стариковским шагом.
Ему, видно, хотелось остаться одному.
СВЕТУ КОНЕЦ
Рассказ
Боль знала свое дело: из острой, игловой, она понемногу притуплялась, но в то же время коварно растекалась по всему боку, напоминая хозяину, что у него имеются в том месте ребра, чуть выше — лопатка, плечо, которыми теперь не шевельнуть, да и внутри еще всякой всячины вдосталь. И все это сейчас мешало дышать и идти. Николай придержал бок сразу двумя ладонями и болезненно пискнул, вперед, в темноту, где маячила спина приятеля:
— Сёмк! Погоди… расшагался…
Он поотстал от высокого Семена, хотя и перешел на мелкий, цыплячий шаг — так меньше трясло — и частил как спортсмен-ходок. Тот остановился, прикурил и если бы не потушил зажигалку, то увидал бы на лбу Николая глубокую морщину мученика, да и глаза его, недавно горевшие в схватке яростным огнем, сейчас попритухли, выслезились, замутили ангельскую синеву.
— Ну, Коля, ты ему тоже приварил! Скамейкой!
— Я хоть честно… а он, гад, ногой… лежачего… а ну кабы по лицу?
— Своротил бы! — заверил Семен.
Ему было радостно, что не он, здоровяк, а низкорослый Николай завалил скамейкой форсистого парня, сразу показал, что не зря водит дружбу с ним, с Семеном.
— И откуда такой взялся? — снова пискнул Николай.
— А хрен его знает!
По вечерам в их поселок вторую неделю подряд вальмя валила молодежь. Наезжали из соседних деревень — благо автобус пустили! — даже со станции, из новых каменных домов, и кто знает откуда еще. Так посмотреть, вроде и погода-то не гулевая: Октябрьские прошли, пора бы зиме налаживаться, а осень все еще навы́передки идет — ветры, дождь, грязь… Но молодежь лезла и лезла в новый клуб, только что открытый перед праздниками, осваивала «плацдарм». А клуб и впрямь был хорош, весь горел, как новый пятак, и каждому хотелось оставить на нем свою мету. Местным парням и молодым мужикам не занравилось это многолюдье, привыкли они безраздельно верховодить в своем княжестве. Тот же Николай вот уже шестой год как пришел из армии, женился, а в старый клуб ходил по-прежнему. Опоздает на полсеанса — все равно идет. Мест нет — проходит вперед, приподымает край скамейки — посыпался народ на пол… А тут, в новом клубе, все переменилось. Мелюзга и та огрызаться стала, уваженья к себе требует, а что до приезжих — те и вовсе чуть ли не на «вы» начали. А чтобы покурить во время сеанса — ни-ни! Хорошо, из старого клуба скамейки принесли да в фойе поставили, тут и курильню устроили.