— Ироды! Богородицу раздели! — на весь дом запричитала она. Голос то усиливался и подымался, то глох у самого пола, видимо, заглядывала старуха под мебель.
Николай спал в летнем прирубке в одно оконце на двор. Вход был через чистую половину, но, поскольку прирубок делал он сам, это была его законная территория. Однако теща обстреливала ее и на расстоянии. Сейчас все проклятья посыпались на него, хотя и употреблялись во множественном числе, потому что Тонька с ноля часов и до двенадцати ушла на дежурство в кассу вокзала.
— Эвона, чего удумали! Полотенце затащили — страм! Эка страмотища! И почто им занадобилось? Вешаться, что ли, удумали, так я бы веревку нашла, длинну, да толсту, да крепку! А они, ишь они, полотенце сняли втихую, будто я слепая! Своего еще не нажили, а уж берут, не спрося. Наживите свое, а потом и берите…
Николай осторожно придвинулся к краю постели, выпростал из-под одеяла ногу и толкнул дверь пяткой. Это надо было сделать еще и потому, что могла проснуться дочка. Головенка ее тотчас исчезла, как только пластина двери обрезала поток света из тещиной половины. Причитанья продолжались, но были приглушены дверью. Уже который раз Николай ругал себя, что так и не собрался к директору совхоза с просьбой дать квартиру на троих, вот и терпи теперь… Здоровой рукой натянул одеяло на голову. Испытанный способ.
Через какое-то время, но все еще по́темну, в окошко осторожно стукнул Семен. На стекле, как на засвеченной фотографии, проступил силуэт приятеля. Николай кое-как, знаками, дал понять, что он сегодня не работник. Шофер кивнул и отправился ставить машину на ремонт.
После полудня прибежала Тонька. Она еще с порога заревела в голос: видимо, деревенские доброхоты еще ночью принесли ей новость о муже, а утром добавили, и среди этих новостей есть, конечно, такие, что не знает он, Николай. Так оно и было. Сквозь вой и обрывистые объяснения матери он узнал, что «паразит», то есть он, уготовил себе тюрьму, потому что того парня увезли вечером в больницу. К утренним известиям относился звонок управляющего в больницу и звонок следователя.
— Вот те на! — горестно вздохнул Николай.
Тонька ворвалась наконец в прирубок и увидела мужа. Он сидел на постели, свесив босые ноги и низко опустив голову. Из-под рубахи свисало полотенце, ладонью он придерживал бок. Тонька повела носом и ощерилась:
— Ты чего это, поганец?
— Да ничего! Это вот…
Он приподнял подол рубахи, но даже и полотенце не укрыло грехи: выше и ниже обмотки проступал устрашающий темный натек.
Тонька ахнула и примолкла.
Теща глянула — разговорилась опять:
— Батюшки светы, до чего же мы докатились! Арестант в дому да еще и побит! Это на чего же похоже? А? Только этого у нас и не было, а так все было. Да за что же нам такое несчастье-то? А? Да за какие же грехи-то великие? Я-то уж ладно, старая, а ты, доченька, дожидайся теперь арестанта своего, а придет, так инвалид — кормить и поить надо, да еще и ухаживать… Ой-ень-ки-и-и!
Это «ой!» старуха выдала на такой высокой ноте, что было слышно, наверно, на станции.
Николай крепился. Он крамольно матерился в душе и набожно молчал. Теперь его занимала не теща, теперь были мысли поважнее. Он понимал, что никакой синяк не спасет его от ответа, если, не дай бог, тот громила не выживет или, очухавшись, подаст в суд. Он не знал, что можно предпринять, с отчаяньем вспомнил вчерашний вечер, пустячную ссору, даже неизвестно из-за чего, и проклятую скамейку. Наконец мысли немного выстроились. Для начала надо было узнать, откуда такой налетел и кто он. Николай, перекрывая тещины вопли, выкричал Тоньку из кухни и дал ей понять, что надо все это разузнать, чтобы начать что-то делать, а то, и верно, все может кончиться самым дрянным образом.
Тонька убежала в правленье. Теща тоже засобиралась, но в более надежный центр информации — в магазин. Она покружила по дому и выкроила Николаю еще немного:
— Верно люди сказывали: наплачетесь с таким зятем, ревмя нареветесь — вот так и выходит. Будем знать, дураки, как этаких субчиков в дом примать! Этаки жизь устроят — ни себе, ни людям. Да это рази жизь? Это рази муж, коли с утра по году из синяков не вылезает?
Это была наглая ложь, как считал Николай. За последние десять лет он впервые подрался серьезно, да и то не помнил, как могло это свалиться на него, хотя и не был пьян.