— Хршо!.. Так!.. Держи восемь-десят… — подхрабрился директор. Стало слышно, как челюсть его клацнула о собственное колено. Он мужественно перенес боль, но умолк тотчас и надолго.
Наконец случилось то, чего я втайне ожидал. Машину на каком-то подснежном трамплине косо оторвало от земли и уже в воздухе развернуло поперек дороги. Обнять бы нашему коняге дерево, но и тут повезло: угодили в глубокую заснеженную впадину. Мотор заглох, и наступила вожделенная тишина. Все, как один, блаженно выпростались из душегубки. Неужели живы? — думалось каждому. Стояли молча, потирали ушибы и озирались, отыскивая взглядами дятла: он один нарушал тишину — работал звонко, деловито. Сразу стали заметны запахи хвои, отмякшей березовой почки. Сладко потягивало ольшаником, даже, показалось, пахнуло дымом.
— Сколько ехали? — спросил Анатолий.
— Минут… Сорок две минуты, — выточнил директор. — И ни грамма больше!
— А проехали?
— Километров пятнадцать.
— А казалось, летим… Половину-то проехали?
— Едва ли.
Шофер тем временем успел побывать под машиной, похвалил рессоры. Деловито обтопал снег перед колесами, тыкнул палкой влево, вправо, смекая что-то про себя, потом сел, не затворяя дверцы, и, всем на удивление, выбрался с ревом из ямы, равной по глубине противотанковому рву.
Я с грустью посматривал на эту бессмертную душегубку, жесткую, беспощадную: ведь там, в чащобе леса, нас ожидали «ишшо цветочки», а за ними, естественно, и «ягодки», вот уж когда этот комолый, но бодучий «козел» отделает нас при помощи нашей милой русской дорожки!
— Ребятушки! Разве так можно жить? Николай! Неужели тебя не расколотило?
— Я уж обыкши… — послышалось сверху.
Он сидел, с безучастным видом выкинув одну ногу из кабины. Остальные лениво отаптывались в сыром снегу, видно было, что вторая половина пути им тоже не по нутру. Вот тут-то я и спросил с надеждой:
— А нет ли рядом какой-нибудь деревушки с озерцом?
Директор и Анатолий обдумывали мой вопрос, и тогда шофер промолвил одно слово:
— Житнево.
— Далеко?
Николай кинул большим пальцем через плечо, будто та деревня была сразу за его спиной.
— А и верно, Житнево! — оживился директор, но сразу осел: — Только живет ли там кто?
— А как же? Липова Нога! — твердо молвил его шофер.
— Неужели живет?
Вместо ответа рыкнул мотор, и мы полезли из ямы наверх.
Совсем немного проехали по той самой лесной дороге, потом свернули вправо, на едва приметный санный след. Было удивительно видеть, как шофер безошибочно выбирал одну из двух, а то и трех похожих на просеки разлучин, огибая, должно быть, ему одному ведомые подснежные опасности, и вновь находил потерянный было санный след, будто чуял впереди запах жилья.
— Житнево — деревня или хутор? — спросил я, пользуясь тем, что машина шла очень тихо по мягкому нетронутому одеялу сырого снега.
— Деревня, — ответил директор.
— Красивая, — вставил шофер.
— Красивая-некрасивая, а неперспективная, жизни ей — еще года два-три и ни грамма больше.
Теперь я сидел, развернувшись лицом к шоферу, так чтобы одним глазом видеть сидящих позади, а другим все же позыркивал на дорогу. Однако там все было благополучно. Машина шла медленно, натужно, порой пробуксовывая и покачиваясь, как тральщик на океанских волнах, но разговаривать было можно, и я поинтересовался:
— А что это такое — Липова Нога? Кто он?
— Здешний старик, — ответил директор, но больше, видимо, ничего сказать не мог и нехорошо добавил: — Вроде дурачка.
— Большой человек был, председатель колхоза, — включился шофер. — Все разъехались, а он живет. Говорят, все сына ждет с войны, а сына убили под самый конец войны. Сам-то он еще в начале, в сорок втором прихромал, да вместе с сыном взялись дом новый ладить. Сын-то вскорости тоже на фронт ушел, а старик упорный, не гляди что на одной ноге, а колхозом руководил и дом понемногу доканчивал — весь в кружева обрядил. Сын, говорит, придет — обрадуется. До сей поры все ждет…