— А разве похоронки не было?
— Была. Поехал он как-то в район в своих санках ражих, председательских, да взял с собой двух баб до военкомата — тех вызывали похоронки вручать да утешать. Оне уж большое-то выплакали, а приехали туда — им еще извещение, на председательского сынка. Подхватились дуры — да в райком, где совещанье шло. Дождались перерыва — и к председателю. Он как прочитал, так и закрутился на месте — топ-топ деревяшкой-то. Домой, говорит, домой! А сам вместо выхода да в кабинет к первому. Видит, что не туда, а двери не найти, ну и пошел шкафы открывать — выход искал… Хороший, люди помнят, был председатель, а сняли: вроде как не в себе стал человек.
— Не единственного ли потерял?
— В том-то и дело! Жена будто бы раза четыре принималась рожать, да все мертвенькие.
— Так и живут вдвоем?
— Один! Жену давно схоронил.
Деревня открылась сразу. Опушковый лесок раздвинулся, как зеленый занавес, и первое, что бросилось в глаза, было просторное белое поле, а в правой, чуть возвышенной стороне его — два ряда бездымных оснеженных крыш. Но не это бездымье, даже не отсутствие наезженной, по-весеннему потемневшей дороги, вместо которой по-прежнему тянулся еле приметный санный след, а страшная, поморная щербатость, зиявшая проломной пустотой меж избами, наводила унынье. Видимо, избы исчезали не по плану — по нужде… А влево, за изгибом опушки, открывались еще поля, всюду прочеркнутые темной щетиной кустарника из-под снега, легкой стаей молодого березняка, даже корявой сосенкой — успела укорениться на безлюдье! Но и они не губили полевого раздолья, некогда отбитого у леса давно ушедшими людьми, а заставляли смотреть за них, дальше находить все новые и новые шири, пока глаз не успокаивался на лесном прищуре далекого и чистого в тот день горизонта.
— А раздольище-то! — вырвалось у меня, но никто не ответил, только Анатолий тоскливо буркнул мне в самый затылок что-то согласное.
Вот уж прокачались мимо заброшенного кладбища, миновали какую-то низину, похожую на излуку реки, и въехали в деревню с середины по глубокому, как ущелье, прогону. Со стороны поля снег выдуло, а дальше у самой улицы в этот глубокий лоток намело столько, что Николай Второй даже и не попытался пробиться. Он сдал немного назад и развел руками — приехали. Машина еще урчала, выходя на разворот, а мы уже шли по санному следу. Прогон сужался. Древние липы, росшие по краям, выказывали корни в обломах не занесенной снегом земли, и вид этих корней, что были выше наших голов, затишье этого короткого ущелья, глубина которого летом была, очевидно, еще больше, говорили о том, что перед нами очень старая деревня. Не двести, не четыреста, а, может быть, около тысячи лет люди и животные выбивали тут дорогу, ведущую лишь в одну сторону — в большой свет. По этому прогону пришли странники и принесли первые вести о нашествии кочевников, а позднее — о победе на поле Куликовом. По этому прогону угоняли крестьян строить Петербург и бить шведа. Тут бежали с воем бабы, провожая кормильцев на войну с Наполеоном. По этой древней дороге прошли новобранцы на самую страшную, последнюю войну, прошли и не вернулись… Приутихли после бабьего воя дома в резных кружевах, а где-то грянула новая жизнь, и рассчитались люди на «первый-второй» — кто на отхожий промысел в города, кто на вечный покой…
— Тут лошадь по брюхо тонула, — ворчал директор, отдуваясь за моей спиной. — Дурак, видать, ломился в ракетный-то век!
— Сейчас придем! — весело воскликнул Анатолий впереди. — Вижу дом жилой, вон и лошадь стоит!
А дом выступил — загляденье! Он, как терем, весь в кружевах. До подоконника — венцом десять толстых бревен, при высоком крыльце, весь охваченный за три с лишним десятилетия сдержанной затемью, мягко притомившей все краски дерева, все еще прямой, кряжистый, с ровным очерком резных причелин, он был, и верно, крепким, полным сил, словно дождаться надумал веселых дней. А напротив, налево и направо от него стояли другие дома, тоже со своими характерами, и у каждого было что-то свое «к лицу» — то крыльцо, то слуховое оконце, то такая изморозная деревянная вязь по карнизам, а особенно по окошкам, что очелья их издали казались кокошниками русских женщин. Но не было праздника во всем этом. Дома перемежались пустырями, бурьянившими из-под снега, а окна, без цветов и занавесей, мутились многолетней пылью или черно зияли боем. И все же деревня казалась не покинутой, а только забывшейся и уснувшей на долгую безлунную ночь под большим снегопадом.
Лошадь была приостановлена накоротке, как бы на минуту-другую: вожжи небрежно заброшены на спину, под ногами — ни сенины, хотя в санях коричневел клеверок.