— Вот черт одноногий! — грянул я в пустом доме. — В подвал провалился, что ли? Гм! Вот, называется, поговорил с человеком! — Тут я заметил кольцо от подвальной крышки, что была у самой печки, приподнял ее смело и крикнул в темноту: — Дядька Елисей! Вылезай! Вот дьяволище косматый!
Я еще поругался, потешил свое бесконтрольное самолюбие, но, услыша шаги в сенях, приутих. Есть, видно, телепатия: стоит только поругать — и на тебе, человек!
Дверь отворилась без стука, и ввалился Николай Второй.
— Здесь? Хорошо. Ишшо шибче пошел! — воскликнул он. Оббил шапку о колено и сел на порог. — А где дядька Елисей?
— Колюха, ты? — послышалось с печи.
Да. Это был он, Елисей. С печи показалась его деревяшка, борода-самострижка.
Вот те на! Я вспомнил, что наговорил, налягал тут языком, и кинулся обуваться.
— Поторапливайтесь! — подгонял меня Николай Второй. — Нам велено пробиваться с машиной по главной дороге прямо в центр совхоза. Петрович укатил на своем «газоне», а наши проверят верши и тоже потянутся на лошади.
— Чего в совхозе-то делать? — спросил Елисей с печи. Он не слезал оттуда, а только грозился это сделать, постукивая деревяшкой по боку печи.
— А тамошние мужики верши поставили. Товарищам из городу рыбки свежей надобно.
— Вона как! Мужик токо пиво затворил, а уже черти с ведром!
Нет, надо было срочно убираться.
— До свиданья, дядька Елисей! — приподнялся с порога шофер.
— Прощай, Колюха! Узнай там, люди-то придут ли?
Чтобы не уходить молча, я ответил:
— Придут, дядька Елисей, только нескоро. Нелегкая дорожка легла им теперь, а вот сделают дорогу…
Шофер дернул меня деликатно за рукав, и мы вышли.
— Не сердитесь на него, — шепнул мне в сенях. — В позапрошлом году притащились сюда какие-то рыбаки да два дома и спалили, вот теперь он никого чужих не привечает, а хлебосол был — без пирога от дома никто не отходил. Мы ведь тут тоже по-разному живали — с голоду околевали и ломоть в блин заворачивали! Всяко жили…
Он говорил «мы», и по всему было видно, что этот средних лет человек говорит не за себя, а за всех сразу и не за одно поколение земляков.
— А что Петрович — не родня ли Елисею?
— Двоюродный племянник.
Вот откуда это сходство с тем юным солдатом…
— Когда вы ушли, у нашего с Петровичем схватка была, опять из-за дороги, — неожиданно разговорился Николай.
— Интересно.
— Петрович-то: живем, мол, как дикие, нет чтобы взяться за дороги всем миром — от министерства до последнего колхоза, а то, мол, только и слышишь: русская дорожка, русская дорожка! А чего, мол, в ней хорошего? Стыд один. Надо, мол, сделать в стране День дороги, вроде субботника, и целую пятилетку трудиться. На всех, мол, предприятиях надобно денежные фонды учредить — дорожные. Оторвать, мол, можно от всяких других статей, потому что ныне-де нет важней дороги ничего. Твой, говорит нашему, ансамбль пять лет и на старых инструментах поиграть может, а дорога нужна… Ох, и схватились! Греха-то было…
Мы двигались гуськом по нашему старому следу. Близ прогона Николай Второй вдруг резко свернул в целик и полез к небольшому дому, скорей избе, — так стара и приземиста была постройка, но тоже при своей, уже подвянувшей красе. Он приблизился к крайнему окошку, пристукнул ладонью отошедшую раму, в другом окошке приник глазами к стеклу и долго смотрел внутрь. Это был его отчий дом, и я не торопил человека, а тихонько побрел к машине. От самого прогона оглянулся и с жутью заметил, что след шофера, кроме нашей тропы, был единственным следом в деревне.
Машина завелась сразу. Быстро прогрелась. Возвращались по старому следу и все же сползли в одном месте правыми колесами в какую-то глубокую щель. Промытая весенними потоками, занесенная снегом, она была неприметна. Целина оказалась опаснее даже той суровой дороги, а до нее — к нашей досаде — рукой подать. Моторная тяга не справилась. Толкать одному человеку — мало, оказалось, толку. Больше часу пробились, пока нарубили подтоварника и этим мелким бревеньем вымостили себе путь вдоль рытвины. Хорошо, топор и лопату Николай всегда возил с собой — зимой и летом, по делу и по гостям. Только выбрались — замучила отчаянная жажда.