— Да перестаньте вы! — прикрикнул кто-то.
Анисья сидела на лавке сгорбившись и схватившись руками за кромку, словно хотела встать.
— Когда они уезжают? — спросила она.
— Хлеб грузят, значит, сейчас.
— Значит, и за Пронькой сейчас придут?.. — испуганно спросила она опять.
— Конечно, сейчас. Не приезжать же им еще раз в такую даль. Ведь они из Шалова, — ответили Анисье.
— Из Шалова? Знаю… Это в той стороне, где мой крестный живет. В тех краях… — слабым голосом говорила Анисья.
На крыльце раздались шаги, и в избу вошли Одноглазый и дед с косматыми бровями.
— Ну, народ чесной! Помогите отправить парня подобру-поздорову! Анисья, собери его, чтобы без всякого всего! — покрикивал Одноглазый, а дед только сопел в бороду.
Проньку отправляли всем миром. Почему-то сейчас его жалели все и все пошли провожать. Только Анисья не могла идти в тот конец, к подводе, и осталась стоять у своей избы. Она подперла щеку ладонью и, чтобы скрыть от Ольги свое расстройство, пыталась улыбаться, глядя, как понуро уходит от нее Пронька в своих больших разбитых сапогах, пока густые, крупные слезы не заслонили от нее всю деревню.
Подростков, молодых баб, даже Одноглазого — всех отправили на лесозаготовки, и обезумевший от безлюдья Ермолай упросил Анисью поработать на скотном дворе. Она без слов согласилась, но месяца через полтора ноги ее от тяжелой работы совсем сдали: открылись язвы. В больнице сказали, что болезнь слишком запущена, что происходит она от тяжелой работы, для леченья необходимо питание, покой, то есть все то, чего не имела Анисья.
Теперь она целыми днями и ночами лежала на печи, засыпая, когда унималась боль, а по ночам, если давали ноги, к ней приходили разные думы, от которых она томилась еще больше.
К январю она отлежалась немного и стала выходить на люди, пробивая тропку в застаревших сугробах, что облегли ее строение. Допоздна она высиживала в чужих избах, а потом возвращалась домой и все думала о дальней дороге, по которой в заветный день она отправится к своему крестному. И день этот наступил.
Она вышла из своей деревни накануне праздника, натощак, и к вечеру добралась до места. До глубокой ночи она стряпала у крестного «всякую всячину» и украдкой поела. В полдень следующего дня пришли трое гостей, все сели за стол, выпили и приступили к еде. Анисья сидела за столом рассеянная, плохо ела с усталости и все почему-то думала о Проньке, с которым собиралась прийти сюда. Показалось, что он у своей далекой родни не обласкан и в голоде, что родные дети той женщины обижают его, а ему не к кому преклонить свою голову.
— Чего это, Анисья, никак у тебя слезы? — спросил крестный.
Это был тощий, но бодрый старик, с красным лицом в благородном окладе круглой белой бородки, с крепким голосом. Глаза его были всегда удивленно раскрыты и блуждали с предмета на предмет, — казалось, он искал пропавшие вещи.
— Слезы? — смутилась Анисья. — Это я так, от выпитого…
Она склонилась к подолу и вытерла лицо.
А немного погодя, когда оборвался какой-то разговор за столом и наступила минута молчания, она неожиданно призналась:
— Крестный, а ведь я чуть было сынком не обзавелась.
Гости крякнули двусмысленно, а тот спросил:
— Это как же тебя угораздило?
Анисья кое-как объяснила.
— Ну и дура была бы! — сказал крестный.
— Дура?
— Конечно дура! Я бы тебя и на пороге ним не пустил!
Анисья хорошо знала своего крестного. Это был человек очень трудолюбивый, все в его большом хозяйстве отличалось порядком, во всем чувствовался верный глаз — в огороде, в саду, на пасеке, во дворе, полном скотины. Все он успевал делать сам, поскольку с женой разошелся еще в молодости. В колхозе он работал кладовщиком и считал что это не пустое место. Люди завидовали ему и удивлялись его стараниям. Дивилась и Анисья, но сейчас он показался ей особенно необычным и неприятным. «И чего злобу тешит? — думала она. — Сам век свой прожил один-одинешенек, добрища накопил, а для кого?»
— А я, грешная, думаю его к себе залучить… — сказала она и покраснела.
— И не выдумывай! Я тебе хочу корову купить, и будешь жить барыней, а если выдумаешь нахлебником обзавестись — ничего тебе не будет!
Утром, когда гости еще спали, она услышала, что хозяин встал управляться, и тоже поднялась.
— А ты чего? — спросил он.
— Накормлю твою скотину да пойду я, крестный, пожалуй…
— Что так?
— Да пора домой забираться, ведь я уж вторую ночь…
— Ну ладно. Тогда я пойду в правленье покажусь, а ты все сделаешь и тогда поешь, вон там, на столе, под решетом.