— Навестить? — прогудел дед, когда дверь за парнем закрылась.
— Навестить. Как, думаю, мой сынок там… — несмело улыбнулась Анисья, давая понять, что тут есть доля шутки.
— Вот смотри, как живем.
— А хозяйка-то где?
— Да ты рассупонься сперва, отогрейся. Садись, в ногах правды нет. А хозяйка в город ушла пособия выправлять на робятишек. Хозяина-то мы оплакали перед рождеством…
Помолчали.
— Проня, ты поделись с ребятками медом, один не ешь.
Пронька послушал и тотчас обделил всех медом.
— Она чего-то поминала про Залесье, что надо, слышь, к вам идти за какой-то бумагой, чтобы и на Проньку пособие выжать.
— Бумажки все у меня. Возьмите, — сказала Анисья.
— Скажу. Ладно.
— Скажи, а не отдаст ли она мне Проньку? — спросила Анисья, и лоб ее покрылся испариной.
— Проньку?
— Да. А бумаги пускай она себе забирает. Мне бы Проню. Куда вам столько? И так трое своих. А в школу пойдут — хлопот не обраться, да ведь они не котята — им досмотр нужен, чтобы не хуже людей вышли. Вот ведь чего… Отдайте.
— Да нам разве жалко, коли в добры руки. Только вот хлебушко, почитай, весь ушел…
— Да бог с ним, с хлебом!
— Ну ладно. Скажу ей. Согласится — бери мальца. А он сам-то как?
Пронька подошел и прижался лицом к шубе Анисьи.
Дед кивнул, закашлялся и завалился на лавку.
— Ну какого тут лешья носит по ночам?
— Марья, отворила бы…
— Сватья? Да никак ты!
— Я…
— А ты чего — с ума сошла али на ум нашла? Этакая темнища, морозище, а ты шляться выдумала. Заходи скорей! Не тянись!
— Ноги не идут, Марья. Не одолеть эти пять верст до дому, ноги, говорю, не идут.
— Надо бы им идти! Небось полночи с чертом вперегонки бегала.
— Да полно тебе, Марья, про чертей на ночь-то глядя!
— Давай, давай раздевайся!
Марья сама сняла с Анисьи заиндевелую шаль, стащила шубу и схватилась за валенки, но Анисья вскрикнула от боли и стала потихоньку снимать сама. Марья достала ей с печки старые валенки, теплые, мягкие.
— Ой, как хорошо-то! — прошептала Анисья, откинувшись на стенку усталой спиной, и закрыла глаза.
— Эй! Не спи! Давай рассказывай, куда ходила! Слышишь? А я самовар согрею да картошки тебе наварю. Говори!
— Потом, потом, Марья…
— Э, нет! Давай выкладывай, куда шлялась?
— Сыночка я навестила, — широко улыбнулась Анисья.
— Ой, ой, ой, ой! Видел свет дураков, но таких, как ты, сватья, еще никогда не было! Не было, спроси у кого хошь! Тянет тебя?
— Во сне снится, Марья. Часто, как доченька…
— Чудно! Ну давай к столу двигайся да рассказывай, чего там у вас нового. Как кто живет. Давай!
Но Анисья повалилась на лавку, поджала ноги, чувствуя, как отходит ее усталое тело. Меньше всего ей хотелось сейчас говорить и двигаться.
— Эй, сватья! Да ты никак обалдела — умирать собралась у меня, что ли? Давай поговорим сперва!
— Отстань, а то умру, — сквозь дрему проговорила Анисья.
— Я вот тебе умру! Только наделай мне хлопот! Этого только мне…
Марья брюзжала монотонно и глухо, как за стенкой, потом подложила под голову Анисьи ватник, накрыла тулупом и ушла за занавеску ставить самовар. Там она остановилась в раздумье, потом бросила нащепанную лучину на шесток и полезла спать на печь.
Под утро Анисья проснулась от холода. Она с трудом разогнула ноги, приподнялась с лавки в полной темноте и, еще не сообразив, где она, уронила табурет.
— Ты чего там костоломишься? — спросила хозяйка с печки и зажгла лампу.
— Замерзла.
— Ну давай на печь!
Анисья забралась к ней, и та опять приступила с вопросами:
— Хлеба-то у вас не дадут?
— Не дадут, — вздохнула Анисья.
— А авансу сколько было?
— По пятьдесят грамм.
— Ну, это еще хорошо. А ты слышала, немца расколошмятили наши? Да! Тут я в городе одного инвалида расспрашивала, так он мне все расписал, как там было. Говорил, одних пленных взято больше, чем у нас в пяти районах живет, а что наубивали — не сосчитать! Вот как им, паразитам, дали! А у вас в деревне больше убитых нет?
— Есть.
Анисья перечислила, и женщины замолчали.
— Ну расскажи теперь, как там Одноглазый живет? Небось в новый дом перебрался?
— Еще не переходил.
— А старый-то сыну отпишет?
— Сыну, если живой вернется: писем давно нет. Ты потуши, Марья, лампу-то, поспим еще немного.
— Да когда спать, скоро вставать надо печку топить, а ты спи до завтрака, потом поговорим.
Она еще немного полежала, но не добившись от гостьи разговора, встала и пошла к печке щепать лучину. Потом она разбудила Анисью к завтраку и все расспрашивала обо всем и обо всех с подробностями.