Стук маятника нарастал, приблизился к самому лицу и опять ушел куда-то вдаль, исчез.
Саньке сделалось очень жаль себя и мать. Он знал, что теперь на улице тетки будут смотреть ему вслед, качать головами и говорить, как про Кольку: «Сиротинушка…» Вспомнился сегодняшний день. Утро. Виноватое лицо почтальонши, тети Шуры, принесшей бумажку. Крик и стон матери… И вдруг как поток света захлестнул Саньку: перед ним встал дед Арсений. «Эвон у нас на улице и то Журавлевы есть. У моста живут… Да и мужика у их вроде тоже Митькой звать», — вспомнилось Саньке, и сердце его заколотилось так сильно, что он не мог улежать спокойно. Он сел, перевернул подушку мокрым вниз, ткнулся в ее холодок разгоряченной головой и оцепенел с широко раскрытыми глазами.
Утро еще не настало, когда Санька осторожно, чтобы не разбудить мать, встал. С трудом различая темно-синие пятна окон, он ощупью пробрался на кухню, обшарил стол и нашел на нем ненавистную бумагу, над которой и ночью плакала мать. Потом он, все так же на ощупь, надел штаны, рубаху, куртку. Достал с печки валенки, сунул в них ноги без портянок, нахлобучил шапку, но, прежде чем взять пальто, приблизился лицом к стеклу и посмотрел на улицу. Там было темно и страшно. Он сел на лавку и стал ждать утра.
Санька долго сидел, сжимая в руке похоронное извещение. Он окончательно убедил себя, что это ошибка и никто в этом спящем городе не знает правду, а он, Санька Журавлев, знает…
Темная синь в окошках посветлела. В конце улицы мелькнул огонек, Санька заторопился, надевая пальто. Снял крючок, неслышно открыл дверь, вышел и плотно прижал ее снаружи.
За ночь у крыльца поднялся высокий остроухий сугроб. Санька машинально обломал его валенками и кинулся вдоль улицы, к мосту, сжимая в голой руке бумажку.
Во дворе у Журавлевых, за полуразобранным на дрова забором, чернела пустая собачья конура. «Убили собаку: кормить нечем», — подумал Санька и приблизился к дому. Он перевел дух и постучал в дверь. Не открывали. Он постучал второй и третий раз — по-прежнему никто не выходил. Санька стучал очень тихо, но сильнее он не мог: не хватало смелости. Тогда он встал на завалину и, придерживаясь рукой за наличник, несколько раз стукнул костяшками пальцев по стеклу.
В окне, словно в омуте, прошла какая-то тень, потом пропела где-то внутри дома дверь и глухо хлопнула. За перебоями сердца он услышал шаги.
— Кто? — спросил женский голос.
— Я-а…
— Кто ты?
— Я-а, тетя…
— Нету хлеба!
— Я не хлеба, тетя…
— А чего тебе? — допрашивала женщина, не открывая двери.
— Я другое… Бумажку вам…
За дверью стало тихо. Сопел ветер, подергивая голый куст у крыльца.
Санька не слышал и не видел, отворачиваясь от ветра, когда приоткрылась дверь, он только вдруг неожиданно заметил, что на него, смотрит большой темный глаз. Он вздрогнул.
— Какая бумажка? — прошептала женщина.
— Во! — подал Санька извещение.
Сухая, белая, как кость, рука протянулась из притвора. Потом дверь откинуло ветром, и женщина сама подалась к утреннему свету, на ступеньки, дрожа всем телом. Она стала читать, и Санька видел, как лицо ее перекосило, словно от боли, брови задергались и поднялись к морщинистому лбу. Но вот ее губы дрогнули, и крик, от которого у Саньки чуть не подкосились ноги, раздался в утренней тишине:
— Не мой! Не мне!
Она ткнула в Санькину грудь извещением и, дрожа, скороговоркой заговорила ему в лицо:
— Это не мне, не мне! Моего Степаном зовут, Степаном, а тут Дмитрий. Ишь ты какой!
Она столкнула его с крыльца и захлопнула дверь.
За рекой где-то выла собака — надрывно и протяжно, а голый куст у крыльца так мелко дергался на ветру, как будто зашелся в беззвучном смехе.
Санька нахохлился и заплакал, сунув руки в рукава. Он даже забыл, что надо идти домой, а стоял у крыльца и хотел только одного: чтобы кто-нибудь признался к этой бумажке.
На крыльцо опять неслышно вышла женщина.
Санька с надеждой глянул на нее.
Женщина подошла, положила в его карман полтора кусочка сахару, поправила съехавшую набок Санькину шапку и тихо спросила:
— Ты, паренек, Журавлев? Парасковьин?
— Ага, ейной…
— А рукавиц-то нет?
— Дома… — сквозь слезы проговорил Санька.
— Ну иди, батюшка, домой. — Женщина вздохнула и повторила: — Замерзнешь.
И Санька пошел по заснеженной улице назад, к своему дому, а откуда-то издалека донеслась артиллерийская стрельба, как будто на главной улице бегали по железной крыше.