Она уже отцепляла второе ведро с водой, когда по склону, потрескивая диким малинником, скатились два солдата.
— Помочь?
— Помогите, коль не лень!
Катерина блеснула им яркой улыбкой, совершенно меняющей ее одутловатое лицо с вечным загаром и тонкими штрихами морщин.
Черненький коренастый солдат с усиками, не из русских, первым поднял ведра и понес их в гору. Второй шел следом и все расправлял складки на гимнастерке, загоняя их в гармошку, назад. Один раз он повернулся к Катерине и предупредительно спросил:
— Подниметесь?
— Подниму-усь! Веревок не потребуется! — пошутила она снова, скрывая одышку, и глаза ее засветились озорством.
— Это ваш дом? — с акцентом спросил черненький и поставил ведра у огорода.
— Этот. Спасибо, — вновь улыбнулась она стройному беленькому солдату.
Тот сдержанно улыбнулся ей в ответ, поправил пилотку и спросил:
— А Морозовы где живут?
— А вот, рядом, — ответила она с холодком и подумала: «К Любке пришли, к заведующей клубом».
— Ага! Ну ладно, — заспешили они, — спасибо, мамаша!
«Мамаша!..»
Вдоль частокола замелькали их гимнастерки, а Катерине показалось, что все вокруг нее движется, мелькает и бежит куда-то вперед, обгоняя ее, — все мимо, мимо, а она остается… Мамаша… Все в ней сразу обмякло, как отшибленное, и мысли тяжело поползли одна за одной. Мамаша… Неужели уже все позади? Да и было ли что? Кого вспомнить добрым словом? Захара? И что это он помнится ей столько лет? Ведь и побыл всего немного, а ушел на фронт — ни письма, ни весточки. Все уже забыто в нем — и лицо, и голос, а он все помнится ей, словно рядом живет.
Катерина сняла с частокола фуфайку, неторопливо надела ее и подняла ведра. Шаг ее стал обычен — по-бабьи прочен, ненаигран, да и во всей ее фигуре вдруг проступило что-то житейски-простое, не спрятанное ни от кого. Мамаша…
— Катенька, водички несешь? — спросила мать и подняла к ней свое доверчивое, иссохшее, обагренное солнцем лицо.
Катерина поставила ведра у крыльца, передохнула глубоко и смахнула комаров с лица и рук матери.
— Пойдем, мама, в избу. Заедят ведь, окаянные, — сказала она тихо и повела старуху вверх по ступеням.
— Хорошо ли черпалась водица-та? — спросила мать, осторожно переставляя слабые ноги.
— Хорошо, мама, хорошо… — голос Катерины сорвался.
— Солдаты шли сейчас, — продолжала бубнить старуха, — а я сама себе думаю: уж не Захарушка ли идет? У высоконького походка-та уж больно хороша, ровно Захар…
Катерина отвела мать домой и вышла за ведрами. Что-то душило ее изнутри, хотелось выплакаться, но она огрубела и разучилась реветь.
В деревне заработал движок, — значит, народ собирался в клуб, но ее уже не тянуло туда. Она сошла на землю, села на нижнюю ступеньку, укрылась от комаров и обхватила руками колени…
Уже несколько дней деревня не слышала стрельбы: война, неотвратимо надвигавшаяся все ближе и ближе, вдруг остановилась в той стороне, где был город, и только по всему горизонту еще не умолкал грохот да дергались широкие всполохи огня в ночи, но постепенно все это отдалилось и вскоре совсем затихло. Не верилось, что опасность ушла, и женщины, толпясь вечерами у изб, все еще судачили, куда бежать и что с собой брать, если война подойдет к их деревне. В городе, куда Катерина ходила выправлять свой первый в жизни паспорт, она видела на улице много военных. В школы и другие большие дома несли и несли раненых. Около единственной в городе столовой с утра толпилась очередь, а по улицам слонялись тоскливые беженцы. Войне еще не было видно конца…
Однажды поздно вечером с другого края деревни прибежала заплаканная девочка и сообщила: только что через деревню прошли наши и скрылись в лесу. В ту ночь никто не спал, всем казалось, что это отступление.
Утром следующего дня Катерина, заснувшая перед рассветом, услышала на дворе веселые мужские голоса. Не одеваясь, она осторожно, одним глазом посмотрела из дверного притвора и увидела около крыльца солдат, разговаривавших с матерью. Они, по-видимому, пили воду: мать держала в руке большую жестяную кружку.
— А мы-то тут перепугались, сказать нельзя как, — говорила им мать с виноватой улыбкой.
— Зачем же так, — отвечал ей пожилой солдат, — теперь дела пошли, теперь мы его докрошим.
— Как пить дать — докрошим! — поддержал высокий светловолосый солдат. — Теперь весело стало воевать: техника появилась.