— Такой молоденький, а все знает! — хвалила его мать по всей деревне.
Потом еще восемь дней стояли солдаты за оврагом. Восемь дней ходила Катерина сама не своя. Каждый вечер она надевала синее выгоревшее платье, на ходу накидывала полушалок на плечи и все смелей и смелей выбегала к Захару, трепетная и горячая, с белой лентой в волосах.
А в последнюю ночь Захар и Катерина ушли далеко за деревню, к осевшим клеверным стогам.
Катерина вернулась на рассвете. Она тихонько вошла в избу и виновато присела на скамью. Вместо ленты в волосах ее темнела головка сухого клевера. Было еще рано, но в отступавшем сумраке уже видна была печь, косой сноп ухватов, стол. Беспокойно стучали ходики, а за оврагом совсем по-новому проиграл горнист.
— Ты чего это, а?
Мать большим пятном выплыла из сумрака кухни и, приблизившись, заглянула Катерине в лицо.
— Ты что же это натворила-то, а?
В голосе ее задрожали гнев и слезы.
— Что же теперь будет-то, а?
Катерина не двигалась.
— Делать-то, делать-то теперь чего, а? Он на фронт, а ты и осталась…
Она заревела, но тут же перешла на визг:
— Что ж он, паразит, не мог подождать, да? Окрутил дуру под балалайку! Не мог…
— Мама!..
— Молчи!
— Мама!
— Молчи, говорю! Что он, не мог подождать?
— А если его убьют?! — вдруг истошно крикнула Катерина, топнув ногой, и закрыла ладонями лицо.
В избе стало тихо.
Потом с улицы донеслись резкие командные окрики, послышался тяжелый хруп сапог.
Катерина подняла голову.
За окном грянула песня:
— На фронт… — прошептала Катерина.
Мать тяжело подошла к окошку, отвела занавеску и молча смотрела, опершись другой рукой о колено.
— Вон он! — угрюмо кивнула она, но тут же мягче добавила: — Вон он, с краю. Идет, не шелохнется, ровно свечка…
могучим валом накатывалась песня и, казалось, смывала на своем пути все, что не имело значения в тяжелые решающие дни.
— Иди. Простись! — страстно, с молитвенной скорбью проговорила мать, не отрываясь от окна, и глубоко вздохнула, словно сразу все пережила.
Полк провожала вся деревня. Многие далеко шли рядом с солдатами. Последними в деревню вернулись мальчишки, а Катерина — после них. Но и потом она еще долго смотрела с горы, как уходило к горизонту облако пыли, а кругом лежали пустынные поля, и река за деревней белела перед восходом холодно и ровно, как оброненная лента.
…Солнце уже коснулось за деревней земли, а Катерина все еще сидела на нижней ступеньке и устало смотрела на дуплистый пень от старой березы, лет десять назад сломанной ветром.
«Да-а… Вот уже и мамаша…» — спокойно думала она, проникаясь какой-то небывалой и не вылившейся ранее любовью ко всему окружающему ее миру с его далеко видными отсюда, сверху, полями, с рекой вдали, с монотонным гудом мотора кинопередвижки, с ребячьими криками, далеко летящими по росе.
— Угости-ко, Катерннушка, водицей!
Из-за оврага вышли дед и мальчик, жившие в другом конце деревни. Они несли из лесу полные корзины черники. Крупная, спелая ягода сочно поблескивала влагой.
— Да сиди, сиди! — замахал дед рукой, видя, что Катерина хочет подняться и идти за кружкой. — Сиди, мы и так напьемся, не велики баре!
Первым кинулся к ведру мальчик. Он стал на колени, приник к краю ведра черничными губами и стал торопливо и гулко пить.
— Пей, сыночек! Пей, не торопись, милый, — ласково сказала Катерина, заметив, что мальчонка исподлобья посматривает на нее.
Потом пил дед. Он поставил ведро на ступеньку крыльца, повыше, опустился перед ним на одно колено и долго, неторопливо пил. По временам он отрывался, тяжело дыша, вытирал усы и бороду и опять принимался пить.
— Ах, и до чего же хороша водица! До чего хороша! Это, Катеринушка, — ключевая или из Захарова колодца?
— Из Захарова, — ответила Катерина.
В ДОРОГЕ
Рассказ
— Брысь! Пес тя скради! — хрипловато крикнула бабка Нюша, приходя понемногу в себя.