Кошка, что возилась на полу, у печки, затихла, а старуха все еще таращила в темноту глаза и не понимала, что же такое могло свалиться. Сердце от испуга билось часто, и это окончательно прогнало сон. Охая, она свесила ноги с печки и, вдруг вспомнив, что сегодня вторник, засуетилась:
— Ох, опоздаю! Ох, опоздаю и есь!
Она торопливо нащупала позади себя валенки, сбросила их на пол, слезла.
Замерзшее окошко глянуло сине-серым бельмом. Обдало холодом босые ноги. «Никак месяц светит?» — подумала старуха, различая стену напротив окна. Не надевая валенок, она нащупала на шестке коробок спичек, долго шарила по нему сухими пальцами, и наконец, когда спичка вспыхнула и осветила кухню, она увидела на полу упавшее со скамейки пустое ведро.
Спичка догорела. Бабка Нюша, выставив в темноте руку, пошла из кухни в другую комнату — в «передний угол». На стенке отчаянно стучали ходики.
— Ба! Да никак седьмой? — проговорила она, жмурясь от света вновь зажженной спички. Однако, присмотревшись, она успокоилась: времени было лишь половина пятого.
Когда она зажгла лампу и направилась к валенкам, из-под печи шмыгнула кошка с мышью в зубах.
— Брысь! — шлепнула ногой бабка Нюша. — Брысь, окаянная сила, прорва эдака! Тьфу!
Она еще долго брюзжала, надевая валенки, но мысли ее уже уходили далеко. Она думала о том, что занимало все ее существо и с чем связаны были в последнее время все помыслы, — о пенсии. Это за ней собиралась бабка идти в город, в «собес». Слово это она выучила наизусть, по буквам, еще с весны, когда соседка Рябчиха, баба въедливая и остроязыкая, уверила бабку Нюшу, что та может-таки получить пенсию.
— Токо не проговорись, что три года мыла полы в церкви, а то не дадут, — предупредила Рябчиха и забрала курицу-клушу за совет.
С тех пор лишилась старуха покоя. Лежа ли на печке, вскапывая ли свои шесть грядок, управляясь ли с хозяйством, то есть кормя шесть кур и петуха, или хворая, — она все время думала о пенсии. Все мысли, связанные с планами на жизнь, она начинала с одной: «Вот, бог даст, получу пенсию и тогда…» И ей рисовалась картина: сидит она на крыльце под вечер, а почтальон, шабунинский парень на велосипеде с трескучим мотором, подвозит ей в положенный день пенсию, да целых двадцать рублей. Она приглашает его в «передний угол», угощает чайком с сушеной малиной и тщательно выписывает на бумажке одну букву: «С» — Степанова, значит, а после буквы — волнистый хвостик…
Однажды ночью ей показалось, что она разучилась расписываться. Разволновавшись, она встала, зажгла лампу, отыскала за божницей старый, облезлый карандаш и долго упражнялась на клочке обоев. Буква «С» выходила кособокой, а хвостик у нее казался то длинен, то короток. Бабка ушла спать, когда заломило голову и началась острая резь в глазах. Утром она осмотрела свои росписи и решила, что пенсию ей получать можно.
К вечеру того же дня она пошла к учительнице писать бумаги, без которых в собесе, как говорила Рябчиха, и разговаривать-то не станут.
Уборочная затянулась, и попутной подводы в город все не было. Правда, до города пылила частенько колхозная машина, и бабка Нюша всерьез подумывала ехать на ней, невзирая на тряскую дорогу, но всякий раз не хватало духу. «А вдруг, как летось, машина-то с моста да в реку? Долго ли до греха?»
Она ждала, что кто-нибудь ее подвезет на подводе, но осенние дожди надолго испортили дорогу, а бригадир Разгуляев Иван, пообещав однажды взять ее с собой в город, заторопился, забыл и уехал один.
И вот пришел декабрь. По утрам стало холодно вставать с печки. Оконные стекла все реже и реже оттаивали в полдень, а загулявшаяся кошка надрывно пищала от холода на крыльце.
На днях, когда бабка Нюша уже собралась идти в город пешком, пока снег неглубок, к ней зашел Разгуляев и сказал, чтобы она готовилась во вторник в «район»: он едет продавать поросенка.
В понедельник вечером она положила в мешочек несколько картофелин, соль, отрезала от начатой буханки хлеба, который по настоянию шабунинской учительницы носят ей девочки-пионерки, добавила к этому два соленых огурца и положила узелок на край стола. Потом она открыла сундук. Там, на самом дне его, лежало все ее богатство: два платья, старая жакетка с пыжами на плечах, шерстяной платок и две косынки ковровой расцветки, «ни разу не надеванные». Она знала, что если не будет пенсии, то и это все ей придется продать на еду.
Она перевела спокойный взгляд на узелок в правом углу. В нем хранились одежки, приготовленные «на смерть». Там же немного денег от проданного сарая: батюшке — за отпевание, столяру — за гроб, мужчинам на водку — за могилу.