Сверху лежала синенькая рукавичка, заменявшая бабке Нюше кошелек. Достав из нее четыре рубля, она постояла, подумала и один положила обратно. «Не с неба манна», — решила она.
Деньги и справку она завернула в тряпочку и сунула в карман шубенки, висевшей на стене.
Встав, разбуженная кошкой, к половине шестого, она уже собралась и решила не ждать обманщика Разгуляева. Дорога в город одна, и он все равно ее догонит, если поедет. Бабка Нюша накинула поверх платка шаль с кистями, взяла у порога палку и вышла на крыльцо, похлопав рукавицами по своей овчинной шубенке.
Конец ночи был светел. Поздний месяц еще не опустился за крыши, и тени от домов и деревьев казались темными проталинами на голубых сугробах. Березы, высвеченные инеем, белели и искрились, только чернели на них сгустки прошлогодних грачиных гнезд, словно большие комья грязи.
Она широко перекрестилась и пошла, опираясь на палку, к проезжему прогону за прудом, откуда начиналась дорога в город.
Пройдя с километр и поднявшись на гору, она остановилась, мучимая одышкой. В низине лежала ее деревня. Серой мутью подступал к ней заиндевелый лес. Слева широко распахнулись поля, темнеющие низинами, а за ними, у неприметных перелесков, — далекие деревни. Там столбовая дорога. Там огни…
Мороз подергивал за пальцы, белым пушком тронул шаль под губой, прихватывал ноздри. Бабка Нюша посмотрела на дорогу — Разгуляева не видать. Она пошла дальше.
Вскоре из-за кустов олешника показалось Шабунино, деревня большая и, как считала бабка Нюша, богатая. За деревней, среди высоких старых берез, стояла белая церковь. Невдалеке от нее — крепкий дом священника, отца Серафима. Двери в этом доме закрываются плотно, в глубокие притворы, каждая со своим скрипом. Это бабка Нюша знает хорошо.
Несколько лет назад она сама себе навредила, высказавшись на колхозном собрании. Работала она ночным сторожем. В ее обязанности входил и подогрев воды на скотном дворе к утренней дойке. Всем была довольна старуха, да насочила ей на ухо Рябчиха, что-де мало ей платят в зиму, требуй, мол, прибавки, а не будут давать — откажись.
— Как же это так? — сказала на собрании бабка Нюша, собравшись с духом. — Зимой ночь доле, работы боле, а пишут мене трудодня? Не буду. Вот.
Не дождавшись ответа, она ушла в надежде, что за ней придут, «в ногах наваляются да напросятся». Но никто не пришел.
На том же собрании ночным сторожем назначили попросившуюся Рябчиху, а бабка Нюша через это тяжело расхворалась. Ей жалко было своей хорошей, тихой работы, жалко удобной соломенной постели за печкой, в водогрейке, где она тихонько от людей спала по ночам, часа по три. Нравилось ей и ходить по деревне, когда все спят. И все вокруг — и лес, обступивший деревню, и пятна построек во тьме, и ленивый лай собак, и длинный скотный двор с его густым запахом — все было ей привычно и любо. И вдруг — Рябчиха на ее месте!
Прохворав неделю, она, еще совсем слабая, поднялась: валяться не за кем. А жить надо. «Ежели господь не прибирает, — подумала бабка, — значит, черед не пришел. Все в его руках…»
Она надумала подкараулить председателя колхоза, сказать ему про себя. Она надеялась, что он ее пожалеет и прогонит обманщицу Рябчиху, а может, и деньжат выпишет… Кто его знает?
Председатель был человек еще молодой, присланный. Бабы говорили — грамотный. И не пил. Еще никому из мужиков не удавалось затащить его на рюмку самогону, даже в праздник.
Бабка Нюша остановила его в тот момент, когда он садился в кабину грузовика.
— Ну что тебе, бабушка? — спросил он.
— Да мне, дитятко, жить худо. Вот.
— Чем же худо-то?
— Дак ведь не на что.
Это председателя озадачило, и он спросил:
— А пенсию-то получаешь?
— То-то и есь, что не получаю.
— Ну, алименты с детей?
— Детишек-то вот и нету.
— Гм. А муж?
— Это Сеня-то?
— Ну Сеня или кто другой…
— Христос с тобой! Другой! Другого не было. А Сеня убитой. Давно уже…
— Ну вот за мужа и получай. Есть документ о его гибели?
— Есть бумажка, да больно трепана. Дома она.
Председатель нетерпеливо переступил с ноги на ногу и сказал:
— Ты возьми ту бумажку и покажи в сельсовете, председателю. Там тебе должны устроить пенсию.
Все-таки ей хотелось, чтобы именно председатель колхоза посмотрел ее бумажку. Уж больно нравился ей этот бойкий председатель, и она ему верила. Но когда она пришла в правление, оказалось, что председатель уехал в район.
Бабка Нюша направилась в сельсовет, но чем ближе она подходила к большой избе, тем сильнее боялась, что над ней, над церковницей, только посмеются там, пристыдят. Однако вспомнила председателя сельсовета — высокого, болезненного мужчину, который на собраниях всегда говорил дело, — и поднялась на крыльцо. Тревожило только, что в помощниках у председателя вместо приветливой девчушки-секретаря, как раз на ее месте, торчал теперь Тимоха-пьяница.