Как-то раз привезли из города на скотный двор патоку. Ночью Тимофей вместе со сторожем Рябчихой взяли да и украли четыре ведра, да самогону наварили, да и напились на буднях. Тимофей-то уснул в снегу, простыл, и ему, как сказывали бабы, одно легкое совсем вырезали, сердешному. Оттого и пить он стал пуще, что место внутри ослобонилось. Работать в колхозе не может: больной. Так вот и пристроился в тепле. Но, слышно, не залюбил его председатель, прогнать вроде хочет…
«Ну уж будь что будет! Никто как господь…» — прошептала бабка Нюша и, помолившись в темном коридоре, открыла дверь.
Рабочий день только начался, и посетителей никого не было. Бабка Нюша вошла в пустую комнату с одним окном и заглянула в полуоткрытую дверь другой комнаты. Председателя там не было. На его месте за столом сидел Тимоха.
Бабка Нюша так тихо вошла в своих подшитых валенках, что секретарь сельсовета не слышал ее. Он сидел, подпирая кулаками свои широкие щеки, так что они, завалив глаза, подобрались к самым бровям. Казалось, он спал.
— Тимоха, — позвала было бабка Нюша, но в горле у нее только просипело, и она стала откашливаться.
— Бабка Нюша?
— Да-а…
— Чего те?
— Мне… к председателю я, Тимоша. Вот.
— Не Тимоша, а Тимофей Фомич. «Тимоша»! Шляются тут всякие…
— Я не шляюсь, я пришла в сельсовет, вот. Это не твой сельсовет, а обчий. Я не хуже тебя, никто не скажет, что хуже, я ведь…
— Ну хватит бубнить, а то возьму да выгоню.
— Не выгонишь, коль сельсовет обчий, и нечего меня пугать, — оживилась бабка Нюша, не узнавая сама себя, — не впервой пришла и не разу не выгоняли, а вот тебя…
— Замолчи!
— …а вот тебя выгонят, вот.
— Ну хватит! Проходи, токо замолчи.
Но разволновавшаяся бабка Нюша прислонилась к косяку и молчала, довольная, что так смело отчестила Тимоху. «Обязательно всем расскажу в деревне, как я его…»
— А председателя нет, — продолжал секретарь сельсовета. — Я за него.
— Так я подожду, коли так.
— Долго ждать, — усмехнулся Тимофей.
— Подожду, чего же…
— Два месяца ждать будешь, а то, может, и больше.
— Как два месяца?
— Да вот так два месяца, — продолжал Тимофей, запустив обе пятерни в голову. — В отпуске он. После отпуска — на операцию: райком прогнал к врачам. Ясно?
— Ясно.
— У него под самым сердцем осколок ходит… А тут вся работа на мою шею. На двух должностях сразу. Не шутка.
— Да-а, трудно тебе, Тимош… Тимофей Фомич, коли так.
Тронутый сочувствием, секретарь сельсовета откинулся на спинку стула, крепко растер лицо руками и спросил:
— Ну, чего те?
— Так ведь раз его нету…
— Да ну телись! Ведь я за него, ну? Эвон у меня и печать есь. О! — И, подышав на печать, он шлепнул ею полевой ладони. — Вишь? — продемонстрировал он лиловый оттиск.
Это произвело на старуху впечатление, она решилась рассказать о деле и показать бумажку.
Секретарь сельсовета посопел над бумажкой и сказал, что все это надо обдумать. Сначала он решил оставить бумажку у себя, но потом, повертев ее в пальцах, отдал бабке Нюше и стал говорить по телефону о дровах, о страховке, о покупке стульев для клуба.
Бабка Нюша стояла у стола и не знала, идти ей или подождать. Она смотрела на секретаря сельсовета и думала, как быстро он вырос. Все бегал рыженьким мальчишонком, сопли до нижней губы, потом стал озорником, драчуном. А сейчас секретарь сельсовета — Тимофей Фомич Стручков. Не подступись. Батька его взял у бабки Нюши шерсти на валенки, да так и не отдал. Давно было. До колхозов еще. А матка-то плясунья была. Вместе на гулянье в Шабунино бегали. Подруги были…
— Ну ты ступай, бабка Нюша! — сказал Стручков, глядя в стену. — Я о твоем деле спрошу в городе. Ступай!
Шло время, а он все не узнавал. Потом сказал, когда она опять пришла в Шабунино, что ничего не получится.
Вот тогда-то и предложил ей староста церкви мыть полы в храме божьем.
За неплохую плату и за старые просвиры она мыла большой каменный пол и ухаживала за скотиной священника.
В это время, как и в далеком детстве, она с новой силой полюбила церковь. Почти все деньги она жертвовала на храм, и это нравилось отцу Серафиму. Ее имя в списках «о здравии» старались читать погромче, особенно если бабка Нюша была рядом. А она старалась еще усерднее.