Душа ее замирала, когда отец Серафим читал проповедь своим проникновенным голосом, призывая к еще более усердному поклонению господу богу, к возвращению отбившихся от божьего храма мирян-грешников. Бабка Нюша содрогалась, когда отец Серафим угрожающе предупреждал спешить «ко вратам рая небесного, ибо скоро двери его закроются».
За три года она нажила болезнь ног от холодного пола. Это совсем расшатало ее слабое здоровье.
Когда в последний раз она упала в обморок в доме священника, ей было очень мягко, по-божески, предложено «отдохнуть». Домой прислали жалованье, а тридцать рублей за барашка, которого она продала батюшке, не прислали.
Как-то недавно, подходя к причастию, бабка Нюша хотела напомнить батюшке про долг, но он так ласково посмотрел на нее, что она просто не посмела. Тогда она решила зайти в дом и спросить деньги у матушки. Но и там, встреченная очень ласково, не спросила. Ее напоили чаем. Тогда, видя их доброту, старушка решила спросить совета у отца Серафима насчет пенсии. Уж кому, как не ему, батюшке, заботиться о своих прихожанах?
Бабка Нюша снова пошла к священнику. Встретили ее холодней. Она показала бумажку отцу Серафиму и спросила о пенсии.
— Сия бумага, — ответил ей священник, — дела давно минувших дней. И нет никакой надежды, что власти вложат тебе во длани твои пропитание ни днесь, ни присно, ни во веки веков. Не вложат, и не надейся. Иди и уповай на господа.
Священник перекрестил ее и, проводив до порога, плотно закрыл за нею дверь.
«И чайку-то не налили», — грустно подумала тогда бабка Нюша.
И вот сейчас, идя в город и глядя на дом священника, она, приученная с детства все прощать, не чувствовала никакой обиды на этот дом. Она привычно перекрестилась и пошла дальше. Правда, ей очень хотелось напомнить батюшке про долг, но в такую рань не зайдешь, разве что на обратном пути…
Послышался шорох полозьев и мягкий топот лошади.
— Эй, бабка Нюша, садись скорей! — Разгуляев придержал лошадь. — Ишь ты, куда ускакала, старая! А я стучу — закрыто. Только кошка пищит на крыльце.
— А ты поздненько едешь, — заметила она Разгуляеву.
— Ну, седьмой час — не поздно. Спалось сегодня: я вчера долго возился с поросенком. Хотел палить паяльной лампой, да не нашел ее. Нет ни у кого.
— Это с трубочкой-то?
— Ну да.
— Так как же нет? Есь!
— У кого?
— У Марьи-корелки.
— Ты путаешь чего-то, — усомнился Разгуляев и, пихнув ей под бок сена, тронул лошадь. — Откуда у одинокой бабы паяльная лампа? Ты, наверно, никогда ее не видела и не знаешь.
— Знаю, видела. Под кроватью у ей стоит.
— Да откуда?
— А слесарь-то к ей был повадивши, осенью-то? Шабунинский-то?
— А-а… Не знал. — Он потаскал из-под себя сена еще и кинул ей на ноги.
«Какой хороший этот Иван, хоть и матюжник да и пьет», — подумала бабка Нюша. Она пощупала мясо в мешке и, не в силах сдержать любопытство, спросила:
— Всего поросенка-то везешь аль не всего?
— Всего.
— Велик ли весь-то?
— Пудов на восемь-десять.
— Много выручишь, коли так…
— Да, думаю, рублей двести пятьдесят, не мене.
— Это в новых эстолько?
— В новых, в каких же…
Бабка Нюша подумала. Потом глаза ее засветились усмешкой, и она захотела пошутить с Иваном.
— Иван, — улыбнулась она беззвучно и заглянула на его сиреневый нос, — так ведь ты все деньги-то и пропьешь. В городе-то.
Он повернул к ней свое длинное, как у лошади, лицо и показал в улыбке щербину зубов:
— Не, бабка Нюша, всех сразу не пропить. Не-е… А на спор могу, ты знаешь меня! — похвастал он и, лихо сдвинув шапку с затылка на глаза, хлестнул лошадь. — На спор аль с приятелем — могу!
«Могу… Хвастун». — Она улыбнулась про себя. Она вспомнила, как он гулял «в парнях» и был такой же хвастун и форсила. Все ходил в кепке на одно ухо, увешав ее женскими брошками. «Могу… Овдотья те даст, вот и будет тогда «могу»!»
У бригадира две дочки учились в большом городе, куда одна дорога стоила чуть не пятнадцать рублей.
— Иван, — спросила опять бабка Нюша, — а много на дочек-то идет?
— Ой не говори! — откликнулся тот. — Мало ли им надо! Были бы парни — другое дело. Купил бы им по костюмишку да на ноги чего-нибудь поздоровей — и все. А тут: платьица-кофточки, тапочки-шляпочки, чулочки-носочки, резиночки… — Разгуляев сказал в рифму такое словцо, что бабка Нюша засмеялась и, хватив морозного воздуха, закашлялась. Иван же, довольный собой, высморкался на свежий снег, что шуршал и посвистывал о розвальни у самых его колен.