В город въехали на рассвете. Заря, не успев разгореться, затянулась облачностью. Пошел снежок, редкий, крупный. Мороз заметно поослаб.
— Ну, ты давай шпарь в свой собес, а я начну! — сказал бодро Разгуляев, остановив лошадь у рынка.
Бабка Нюша отсидела ноги. Она долго кряхтела и охала, а потом пошла к большим двухэтажным домам, куда указал ей бригадир.
Райсобес был во втором этаже деревянного здания, выкрашенного не то в зеленый, не то в желтый цвет.
Она в последний раз уточнила у прохожего, собес ли это, и поднялась по оббитым ступеням на второй этаж. Сердце ее захолонуло, когда она подошла к двери. «Только бы не узнали, что мыла полы в церкви», — думала она. Бабка Нюша перекрестилась и приоткрыла дверь. В щелку она увидела человека в очках, стену с портретом и пустой стол, на котором стояло что-то черное. В комнате пахло бумагой, клеем и дровами, что были воткнуты за круглую печку у самой двери. Освоившись, она приоткрыла дверь побольше и стала опять наблюдать. Но в это время мужчина поднял голову и посмотрел на дверь.
— Здравствуйте, — сказала бабка Нюша, сунув в комнату уже всю голову. Она увидела еще один стол, а за ним женщину в зеленой вязаной кофте.
— Здравствуй, бабушка, — сказал мужчина. — Заходи, заходи, а то комнату выстудишь. С чем пришла?
— Да мне бы пенсию, — ответила бабка Нюша, входя и пристраивая в углу свой узелок.
— Первый раз?
— Впервые…
— Вы откуда? — вмешалась женщина.
— Из Завалихи, Шабунинского сельсовету…
— Стаж по найму есть?
«По найму… Знает! Про церковь знает. Нанималась полы-те мыть — это вот по найму и есь…» — подумала бабка Нюша, и в глазах у нее потемнело.
— Не понимаете? Ну на спичечной фабрике, на льнозаводе или на железной дороге работали?
— Нет. Я в колхозе…
— Всю жизнь?
— Всю-у…
— Ну так вот: вы в свой колхоз и должны обратиться.
— А у меня бумажка…
— Зачем нам ваши бумажки? У нас своих хватает!
В груди у бабки Нюши что-то оборвалось и упало. Она даже слышала, что упало. Глаза заело, как дымом, и неудержимо покатились слезы. Она повернулась и тихонько пошла к двери.
— Бабушка! — окликнул мужчина. «Пожалел, — подумала она. — Даст пенсию-то…»
— Бабушка, мешочек-то свой забыли.
На площадке лестницы она заплакала, сморкаясь в подол. Потом вспомнила, что Рябчиха велела постращать, если откажут в пенсии, открыла дверь и выпустила свой последний козырь:
— А коль не даете, так я жаловаться буду. Вот!
Женщина в зеленой кофте засмеялась, а мужчина в очках посмотрел на открытую дверь как-то удивленно, почти задумчиво.
Бабка Нюша плакала, вспоминая, что нынче у нее неважная картошка, что всего только шесть кур и очень мало дров. А за воз дров мужики берут пол-литра. Пол-литра! — шутка сказать. А где взять-то? Она так сильно расстроилась, что почувствовала острую боль в голове.
— Вы что плачете? — спросила ее молодая женщина с красивым белым лицом.
— Так вот… — ткнула бабка Нюша рукавицей в дверь.
— Ну, понятно. Заходите ко мне. Проходите, проходите!
Войдя, бабка Нюша остановилась и пропустила вперед начальницу. А та, холодно поздоровавшись с подчиненными, прошла в другую дверь, что была налево, у стола, на котором стояло что-то непонятное, угловатое, под черным клеенчатым чехлом.
— Проходите, — позвала начальница, оставив открытой дверь своего кабинета.
Бабка Нюша поспешно вошла в кабинет и прикрыла за собой дверь. Второпях она прихлопнула себе ногу, но начальница, слава богу, этого не заметила. Сняв свое светлое пальто и шляпку, похожую на кривой горшочек на смятом блюде, начальница все это повесила на гвоздь за шкапом. Затем она посадила бабку Нюшу на стул и спросила:
— Ну, что с вами, бабушка?
— Пенсию бы мне…
— Откуда вы?
Бабка Нюша рассказала.
— Живете одни?
— Одна. Смолоду одна, как мужа убили… в революцию еще, осенью, уж картошку копали…
— Где же он погиб?
— Дома.
— Дома? И кто же его?
— Так кавалеристы. И Сеня мой был кавалерист. В Шабунине стояли.
— А чьи это были кавалеристы?
— Сенины. Он их обучал.
— Он их обучал, и они его убили? А за что?
— Да вроде как учил их супротив власти.
— В революцию, осенью… — промолвила про себя начальница. — А вы не помните, против какого правительства он учил воевать своих кавалеристов?
— А пес его, прости господи, знает…
— Ну, а за кого он воевал?
— Так за тех, кто царя спихнули.