Бабка Нюша сняла рукавицу, накрепко вытерла глаза ладонью и пошла в поле, туда, где на горизонте темнел лес и собирались ранние сумерки.
Уже стемнело, когда она, пройдя полдороги, остановилась отдохнуть подольше. Разгуляев не ехал, а идти становилось все труднее и труднее. Ныли ноги, ломило поясницу, нехорошо покалывало в висках.
Наконец она подошла к Шабунину. Показались темные громады деревьев и церковь. Бабка Нюша остановилась. Ей непреодолимо захотелось зайти на могилку к Сене, поделиться с ним своим счастьем и поплакать. Но на могилку было поздно, а в дом отца Серафима, за долгом — можно: еще горит свет. «Только что кончилась всенощная», — подумала она и сделала шаг в сторону от дороги.
Увязая в снегу, она пыталась выбраться из канавы, но острая боль в голове заставила ее слабо охнуть. В ушах зашумело, словно в них набралось воды. По всему телу от головы разлилось тепло и застыло, сковав ее всю. И белая, еле видимая церковь, и темные деревья, и освещенный дом отца Серафима — все дернулось куда-то в сторону и исчезло. Бабка Нюша мягко опустилась в снег и затихла, утонув в нем левым боком. В ее ушах нежно звенели колокола, и из этого звона, из белых снегов к ней шел ее Сеня, молодой, статный, с красным бантом на груди и с длинной шашкой у пояса. Таким он приезжал в последнее время из Шабунина, где учил кавалеристов. Он шел и улыбался ей крепкими, белыми зубами и говорил, как и тогда, подавая шашку: «Повесь-ка на стенку, Анюта!»
Она протянула руку, но на месте вдруг исчезнувшего Сени появился кто-то другой. Длинные черные полы, длинные седые волосы этого человека и его седую бороду откинуло ветром в сторону. На груди его холодным светом чадил ей прямо в глаза серебряный крест.
Священник подошел, наклонился, заглянул в лицо простонавшей бабке Нюше и торопливо пошел к дому, крестясь…
Ей послышалось, как где-то пропела дверь. Совсем рядом. Знакомо-знакомо. И все стихло…
Над Шабунином подымался надкушенный месяц.
НАСЛЕДНИК
Повесть
1
Генка возвращался в родные места, когда деда Никифора уже не было в живых. Известие об этом он получил еще там, в Сибири, и не мог разобраться в себе: погрустить ему для порядка или радоваться, что он теперь остался старшим в дому. Дед был человек своенравный, гордец и упрямый, как черт. Сухой, жилистый, он прожил долго и до последнего дня оставался шумным хозяином. Умер же он тихо, будто бы не всерьез, а так, только примеряясь к смерти, — лег на сенокосе под кустик и не поднялся больше. «Запалил себя дедушко — царствие ему небесное! — ровно жеребчик», — писала мать. Нет, Генка жалел деда: свой ведь… И в лице Генки многое повторилось от деда, и ухваткой пошел в него, и характером — такой же шустрый и огневой. Не удался он только телом. Было оно не в архиповскую породу — не сухим и дубовым, а немного рыхлым и неповоротливым, как у матери, да и костью вышел потолще, но все равно узнавали в нем деда. И хоть тот не раз бивал внука за всякие дела, но ни мать, ни сам Генка не таили на него злобы. Да и то сказать: кто же поучит озорника, если батька убит? Еще спасибо надо сказать: тут любой подзатыльник на пользу.
Поезд останавливался на их полустанке утром, но Генка еще с ночи осторожно поднялся, чтобы не разбудить попутчика, шебутного парня Бушмина, и слонялся по вагону. То поговорит с кондуктором, то выйдет в тамбур покурить. Деревня вспоминалась ярко, резко. Он уже чувствовал запах пруда и дороги, слышал голоса людей, видел лица — то, от чего он был оторван в последние годы, что казалось порой ушедшим в небыль, — теперь все это всколыхнулось в нем и не давало покоя. Ожидание чего-то нового, предчувствия усиливали волнение. Правда, многое из новостей он уже знал по письмам. Знал, что сестра Любка вышла замуж за каменского парня Лешку и живет в чужой деревне, что его однокашник Толька теперь председатель колхоза, а Сергея Качалова, которого он знает столько же лет, сколько себя, и с которым они служили в армии, ждут с каких-то областных курсов, и он, как писала Любка, тоже будет раскатывать на машине. Все это уже было известно Генке, но многого он еще не знал. С особой досадой он отбрасывал последние письма из дому, не найдя в них ни строчки про Гутьку. Сам он в письмах не спрашивал о ней — гордость не давала — и еще больше злился от этого. «Ну, если не дождалась!..» — сжимал он зубы.