А месяц не прошел — первый удар свалился на Генку.
В Октябрьскую пришел Генка на скотный двор. Работа: коровам праздники — не праздники, их доить надо. Ну, пришел Генка — все честь честью, аппараты Гутьке сам подключил, а чтобы не слоняться без дела (моторы работали нормально), он решил потаскать за Гутьку подстилочного торфа. Схватил первую попавшуюся корзину и сразу нарвался на скандал. Оказалось, корзина эта была Тоньки-недоростка, крикуньи и шальной девки. Вцепилась она в корзину как клещ, да еще ногами брыкает по Генке. Больно. Ноги у Тоньки короткие, а ботинки на них здоровенные, мужицкие. Больно бьет. Ясно было, что не от жадности не дает она корзину, а от обиды, что вот, мол, они — Генка с Гутькой — счастливые, а она, маленькая да головастая, никому не нужна, а ведь тоже молодая… Надо бы отвязаться тогда от Тоньки, отдать ей корзину, а он принцип поставил.
— Отвяжись! — крикнул ей. — А не то сейчас на крышу заброшу вместе с корзиной!
— Ишь, какой силач нашелся!
— Ах, так!..
Схватил ее Генка за шиворот да ватные штаны, приподнял и кинул. Улетела Тонька не на крышу, а за торфяную кучу. Туда же бросил он и корзину. В воротах-то доярки вытолпились, все — в за́ходы. Такой смех поднялся, что лучшего представления и не надо для праздника. Тут и мужички праздничные подкачались на смех:
— Как ты ее, Генка, на этакую вышь кинул?
— А чего там! Не баба — Кило-С-Ботинками!
Все опять за животы схватились: уморил, да и прозвище пустил потешное, еще тогда было ясно, что привяжется оно к девке. Тогда же мужики утянули его в моечную, сели на бидоны, стали по рублю складываться. Смех-то смехом, а выпить надо: праздник. В это время влетела Кило-С-Ботинками, схватила шланг да как порскнет из него по Генке, прямо в шею. Повернулся он, а она ему в лицо. Вода, как лед, подземная. Мужики ржут. Изловчился Генка, выбил у нее шланг рукой, схватил ее да как жахнет в ванную с водой — и сам обомлел. Никогда — ни раньше, ни после — он не слышал такого крика. Ноги подкосились. Истошно заорала девка. А когда пар ударил в потолок, понял Генка, что случилось…
Выжила она чудом — ватные штаны спасли да Генкина кожа, он с обеих ляжек отдал без слова для операции. Его судили и дали условно. Тут все обошлось благополучно, набраться бы ума да и жизнь начинать, так нет — опять беда.
Вышел Генка после суда с дружками, веселый, только слезы матери утер, а дружки свое:
— Отметить надо! Обязательно!
Особенно Витька Баруздин напирал.
Пошли к ларьку. Толька Сизов в магазин забежал попутно. Взяли в ларьке пива. Понравилось. Генка сходил на вокзал, взял у матери деньги, а Сергей Качалов в магазин сбегал. Потом опять пошли к ларьку за пивом да и устроили там небольшую пляску, с частушками. Ну, а закончилось все дракой. Свисток раздался — пришел милиционер. Повели Генку, голубчика, а дружков — как и не бывало.
Судили его в том же зале, тот же судья и при тех же заседателях. Генка односложно отвечал на все вопросы и ничего не сказал в своем последнем слове, он только таращил на знакомых судей глаза, смотрел на них с улыбкой, как на друзей, все признавал и верил, что не должны его осудить, ведь знают же его. На пострадавшего он смотрел обиженно. Ну, было — словно хотел он сказать — ну, вылил пиво на голову, пусть и он выльет Генке хоть целую бочку, а в суд-то зачем? Лучше бы выпить мировую, и стали бы такими друзьями, что не разлить водой. Так нет!..
В зале сидела и беззвучно плакала мать. Рядом с ней притихла, будто окостенела, сестра, а за ней — Тонька, Кило-С-Ботинками. Она сидела в углу зала и кивала оттуда вихрастой головой. На предыдущем суде она сделала все, чтобы защитить Генку, и вот опять пришла. «Ай, молодец, Кило!» — поглядывал он на нее, а видел Гутьку…
Приговор был чем-то похож на задачу в одно действие: за хулиганство в общественном месте дали три года и прибавили два, что он получил за Тоньку. Два условных года стали безусловными. Мать заплакала в голос, а Тонька крикнула из своего угла:
— Тоже нашли общественное место — ларек!
Милиционер погрозил ей пальцем и увел Генку.
Генке не забыть этих лет — ни первых, ни последних: все они вошли в него калеными иглами, они обтесали и чем-то умудрили его. Там он хорошо работал, был на Доске почета и даже окончил один класс в вечерней школе.