Ясно было, что подросла ребятня, вот уже трактора водят! И ничего: хоть машина и дергается из стороны в сторону, а идет.
Генка оглянулся — трактор уже перешел мост, а позади его осыпавшейся ромашкой желтела кофта. Генка плюнул и скрылся в кустарнике.
Перелесок был небольшой, сильно поредевший в последние годы. Вдоль тропы попадались кусты орешника, за ним открывались удобные сенокосные поляны, а там дальше уже опять просвечивала опушка и начиналось большое поле. За полем темнел старинный, но уже поредевший парк. Когда-то посреди него, у пруда, стоял большой деревянный дом, в котором жил какой-то художник, раньше Генка помнил его фамилию. До войны в этом доме была школа, в ней довелось учиться и Генке. Это была семилетка, в нее ходили ребята из девяти деревень. После войны школа сгорела.
Генка поравнялся с парком и решил пройти через него: ближе.
Когда-то парк был большой и частый. Со временем он ужимался, редел; слабее становился его тополиный шум, и поля, со всех сторон подступавшие к нему вплотную, с тупым упорством подмывали его. Пруд обмелел. Берега его осыпались и покрылись крапивой. На месте дома пестрели красные пятна кирпичного фундамента, разобранного после пожара на печи. Остались только полуразрушенные столбы ворот да два каменных льва, сидевшие некогда у входа в дом. У одного льва была отбита голова, у другого лишь немного поцарапана морда да в правой лапе зияла щербина. Эту рану нанес льву еще Генка. Сколько прошло лет!..
Генка рос подвижным мальчишкой. Сообразительность делала его успевающим при малой затрате сил, и потому он, не в пример многим сверстникам, дольше обыкновенного не испытывал отвращения к школе. Он шел туда с охотой, видя в ней удобное место для того, чтобы быть на виду сразу у девяти деревень, а в третьем классе это завидная судьба. Но и это давалось ему легко: застроженный дедом дома, он полностью развязывал себя в школе. Учителей это не беспокоило, ведь Архипов успевал. И даже тогда, когда Генка тяжелым булыжником отбил кусок от лапы каменного льва, никто не обратил на это серьезного внимания. Да и кому там нужен был какой-то лев. Но через несколько дней прибыл в шкапу инспектор роно, и все узнали, что поврежден не просто лев, а какая-то скульптурная группа. «Скульптурная группа» — эти слова не сходили с языка учеников и учителей. Кинулись искать виновника. Больше всех — помнится Генке — усердствовал Шепелявый. Он в тот месяц заменял директора школы и серьезно опасался, что из-за какого-то камня пострадает человек, то есть он: его могут не утвердить директором.
— Почто ломал? Будешь еще? Говори! — надсадно кричал Шепелявый.
Что ему мог ответить Генка, если он и сейчас не знал, отчего у Шепелявого была такая истерика из-за камня. Но зато до сих пор стоит в ушах крик:
— Я тебе покафу, как львов бить!
«Умора…» — подумал Генка, вспомнив пахнущий медом кулак Шепелявого, которым тот махал перед носом своего ученика. Недаром ребята в школе еще долго хватали друг друга за шиворот и, подделываясь под директора, шепелявили:
— Я тебе покафу! — и совали под нос кулаки.
…Генка прошел вдоль фундамента, подивился, что один из каменных львов уцелел, и направился через парк прямо на дальний угол — так короче. В той стороне парка был овраг, весь заросший кустарником. Овраг выходил в поле, спускаясь к небольшой речушке, светлевшей в низине. Туда, в эту речушку, бодро струился из оврага никогда не пересыхавший ручей. Однажды в детстве Генка нашел среди кустов начало этого ручья — родник. Это была для Генки большая радость.
На краю оврага по-прежнему толпились старые тополя и среди них, чуть на отшибе, — сосна, одна-единственная во всем парке. Он на ходу окинул взглядом ее ствол, выгнутый, как шея гуся, и подумал: «Старая…» Ему еще в детстве кто-то говорил, что ей больше ста лет. Все здесь вроде было так, как раньше, только грачи, усыпавшие гнездами деревья, кричат почему-то громче и чистым кладбищенским эхом обдают окрестность.
Грачевник — так звали теперь этот парк.
Почти у самого поля, за черными стволами деревьев, мелькнуло что-то белое, и Генка сразу вспомнил, что это могила художника. Генка подошел. Мраморный обелиск, на котором когда-то был бюст, потемнел, покрылся выбоинами и желтизной. У подножия лежала плита, тоже белая, мраморная, с поврежденной надписью. В первом классе, когда было интересно складывать слова, он знал, что там написано.