По полю кто-то шел. Генка присмотрелся — две женщины. Он торопливо вышел на тропу, а через минуту остановился и упер свои короткие руки в бока. Он ждал и смотрел, как спешили к нему — одна молодая, легкая, а другая, отставая все больше и больше, путалась в длинном подоле, трясла головой, пошатывалась, но напряженно торопила свои непослушные ноги, согнувшись и вытянув одну руку вперед.
— Генушка-а-а… — донесся ее голос, высокий, как плач.
Любка подбежала первая. Бросила на землю какие-то кутули и обняла брата. Лицо ее тут же сморщилось, глаза покраснели.
— Ой, Генка… — она выдернула из рукава платок.
— Ну, ты чего? Чего? — добродушно, будто уговаривая маленькую, пробасил Генка. Он двумя пальцами хотел отнять от лица Любки ее руку с платком, но не успел: подбежала мать.
— Генушка… Сыночек… — она задохнулась, кинула ему на плечи свои сухие темные руки, тычась синими губами в его лицо. Тут же запричитала-заголосила на все поле, то припадая ему на грудь и давя головой горло, то снова смотрела в лицо сына, находя в нем страшные перемены.
— Сыночек ты мой родимый! Соколик ты мой ненаглядный! Да куда же ты развеял-растерял свои белые зубки? Ой-инь-ки… Да где же ты их позабыл-пооставил? Сыночек ты мой ненаглядный!..
— Мама… Мама… Ну? Ну? — трогал ее Генка за затылок и хмурился, глядя в поле.
Мать гладила его тело, будто хотела убедиться — то ли оно, потом потянула руку к голове, сняла с него пеструю кепку — и зашлась в рыданьях еще пуще: Генкиных волос как не бывало. Тупо и широко глянул на мать голый, непривычно длинный лоб сына. Любка увидела и тоже тихонько заплакала. Генка смотрел по сторонам, давая им немного выплакаться, и слушал сквозь их плач, как тоскливо кричат птицы.
— Ну? Ну, чего вы?.. Ну? — наконец заговорил он. — Руки-ноги целы — и ладно… Ну, хватит, говорю! — Плач приутих.
Любка уже спокойно сморкалась в платок, а мать упиралась ладонью, поглаживая другой рукой новую Генкину рубаху.
— Как вы узнали-то? — спросил Генка, радуясь, что можно отвлечь их разговором, сбить плач.
— Ой! — просветлела Любка. — Это Шура, почтальонша, прибежала со станции — прямо к нам: «Идите, говорит, приехал!» Ну, вот мы и пошли. Собрались и пошли… Я Лешку накормила, а сама с мамой в магазин да сюда.
— Лешку? А что он сам не наестся, барин? И чего он не идет? Заработался. Небось деньги на мотоцикл копит? Ну, чего смеешься? Не правда, что ли?
— Да ведь она не про того Лешку, она про маленького, а не про большого. Про сынка она про своего! — тоже улыбнулась мать, утирая лицо обеими руками.
Генка засмеялся своей ошибке, подумал: «У Любки сын!»
— Сколько ему? — спросил он. — Год, кажется…
— Да уж большущий: скоро год! Мужик мужиком! — с гордостью махнула Любка рукой, мол, что о нем говорить — человек что надо!
— Хорошенький мальчишонко, — подтвердила мать. — Пузатенький, как ты был, а лицом — весь в Леню-батюшку: и уши этакие же, листом, и брови вверх торчком, вот только нос не знаю в кого выйдет, когда обрастет, а так все — лоб такой же, щеки так же дует и попка ящичком — весь Леня!
— Мама!..
— Неправда, что ли? Только губы твои да характер тоже, слава богу, в архиповскую пошел…
Генка взял у матери кепку и тщательно прикрыл свою голову, сделал он это как бы между прочим, но мать заметила. Она не заревела опять, крепилась и все гладила рубаху сына.
— Там выдали или купил где? — спросила она.
— В Москве купил.
— А это? — она тронула пиджак.
— И костюм там же. Ну, пойдемте, чего стоять?
— Там разве деньги платят?
— Платят, а как же!
— Много ли?
— Сколько заработаешь. Я не смеюсь, мама. Только там вычеты большие: за одежду, за кино, за стрижку, за питание…
Он поднял кутули и пошел впереди, опять в Зарубино. Мать торопливо засеменила за его спиной, рассматривая ботинки, походку, заметила сутулость и тихонько плакала. Любка оббегала их то справа, то слева, нарываясь на кусты, и взахлеб рассказывала последние новости и кое-что из старого, неизвестного.
Генка уже начинал досадовать, что сестра прожужжала ему уши о всякой всячине, а ни слова не обронила про Гутьку.
— Как колхоз-то? — спросил Генка, начав издалека.
— А чего колхоз?
— Доярки, слышал, разбегаются.