— Как же им не разбегаться, — загорелась Любка, сама ушедшая со скотного.
— Ну, и что доярки? — опять напомнил Генка, направляя разговор в нужную сторону.
— А ничего. Кто ушел от малых заработков, кто остался, вроде Кило-с-Ботинками.
— Та-ак… А кто ушел? — с трудом спросил Генка.
— Да я давно не была в Зарубине. С осени… — почему-то уклонилась Любка.
— Генушка! — окликнула мать, поотстав, и как раз в тот момент, когда он решился спросить про Гутьку. — Генушка, иди-кося…
Она сошла с тропы на поляну и стояла поодаль, у орехового куста. Там она крестилась, сгибая свое короткое полное тело, и плакала.
— Чего, мама?
— Генушка, дедушко-то ведь вот ту́тотко умер. Тутотко вот… — указывала она под куст.
Генка оставил кутули на тропе, подошел и остановился прямо в кепке, крепко засунув руки в карманы и набыча голову.
— Вот ту́тотко и прилег. Сенокос уже кончал… Вот ту́тотко.
4
Дом сразу ожил, как только в нем появились женщины. Сразу же была затоплена печь, закурилась баня, появилась теплая вода, тряпки — и уборка началась.
— Генушка, пособирай еще дровец да за банькой посматривай! — попросила мать, выскочив босиком на крыльцо. — Ой, Марковна! Не до тебя, милая, погоди, управимся!
Тетка Домна шла со станции и решила, должно быть, узнать новости из первых рук, но сама поняла: не время.
— Примывайтесь, примывайтесь, я потом! — услышал Генка ее голос уже от берез.
Он походил по заулку, посмотрел дров в сарае и снаружи, но много ли можно было найти после того, как в доме жили одни женщины? В огороде он поднял несколько старых, упавших в траву жердей, отяжелевших от сырости. Перерубил их. За баней увидел длинное ошкуренное бревно, сразу видно — деловое, приготовленное на что-то дедом. Генка подумал, для чего бы оно могло пойти, но потом махнул рукой и взялся за ножовку. Чурки из бревна получились, как игрушки, а когда он их колол — пахли лучиной и скипидаром. Дрова он сложил у крыльца, а с последней охапкой направился в дом, прикидывая в уме, когда лучше заняться заготовкой дров. Он перебрал в голове дела и решил, что надо заготовить дрова сейчас, еще до посевной: самое время. Дрова просохнут за лето, а зимой благодать с сухими. «Гутька спасибо скажет!» — подумал он и заволновался, представив Гутьку хозяйкой. Он уже взялся за скобку, но дверь распахнулась, откинутая ногой, и Любка, растрепанная и раскрасневшаяся, выбежала выливать помои.
— Нарубил?
— Нарубил.
Он пропустил ее и, дождавшись, когда она вернется с пустым ведром, загородил ей дорогу:
— Люба, а чего это ты мне ни слова…
— Чего — ни слова? — сразу будто испугалась она.
— Где Гутька?
Любка отвернулась в сторону, нахмурилась. Широкие брови ее — белесый колос — сошлись, обычно толстые щеки ее сейчас были ввалившимися и чуть вздрагивали. «Грудью кормит. Долго…» — подумал он.
— Ну, ты чего? — он перехватил охапку и тронул сестру локтем за спину.
— В городе она, в райцентре. На портниху учится. Вот увидишь, в субботу заявится за салом, за молоком да за картошкой. Да ну ее!.. Ты баню-то посматривай…
Генка вошел в дом за Любкой, положил у печки дрова и направился к бане, темневшей в конце огорода. «Почему — ну ее? — думал он, понимая, что это сказано неспроста. — А может, она беспутничает? Ладно, сегодня четверг, подожду два дня…»
Уже в первом часу все в доме было готово. Генка взял чистое белье и пошел в баню. Мать стала ставить самовар, утомленная уборкой, но довольная.
— Постели ему постель, — указала она дочери. — Белье в сундуке.
Любка вытрясла на крыльце матрас, расстелила простыню и вдруг остановилась над открытым сундуком.
— Мама…
— Ой?
— Он про Гутьку спрашивал… Слышишь?
— Слышу, — вздохнула та.
— Чего говорить-то?
— А ничего пока не надо. Не расстраивай.
— Не мы — люди скажут, да и не утаишь: оговоренное дело — не иголка.
— Откуда ты знаешь, оговоренное или нет?
— Сам Кривоногий хвастал. Да и она в прошлую субботу: «Я в городе буду жить!» Тьфу!
А Генка между тем парился. Парился долго. Всласть. Сначала хлестался веником осторожно, все посматривал на пятна на ляжках — следы снятой кожи — прощупывал их границы, но потом раззадорился. И чем сильнее сек душистым веником свое тело, тем острее раздирал его кожу ненасытный зуд. Казалось, брызни кровь из-под веника — и тогда будет мало этой слабой березовой рези. И он наддавал. Когда уже нечем было дышать — он опускался на пол, припадал к притвору двери и хватал свежий воздух, в голове, как пестом: «Тук! Тук! Тук!» Хорошо…