— Так куда же вы? Давайте, давайте к столу! — радушно пригласил Генка.
Он был переполнен благодарностью к этим ребятам, которым когда-то на правах старшего давал затрещины, бросал летом в воду прямо в одежде, а вот ведь пришли, не попомнили зла! Больше всех он обрадовался им. Помнят! Ведь он не только обижал их, но и защищал, когда неприятели из других деревень нападали на них на станции или в лесу отнимали ягоды… Помнят! Генка рассаживал их за столом и уже опустился было на колени, чтобы достать водку из-под лавки, как за дверью послышался женский говор. Генка пулей метнулся за переборку надевать рубаху и костюм.
— Еще гости! — не то испугалась, не то обрадовалась мать.
Несколько шумных, говорливых женщин вытолпились у порога. Поздоровались и на минуту приумолкли, испытующе разглядывая Генку, вышедшего к ним. Он тоже смотрел на них и про себя с огорчением отметил, что нет среди них не только Гутьки, но и ее матери, раньше ходившей к ним запросто.
— Чего это ты приуныл вроде? Ну-кось дай-ка я на тебя посмотрю!
Толстенная Нюрка Окатова, лихая баба лет сорока, двинула боками одну-другую соседку и вышла от порога вперед. На широком румяном лице ее вмялась добрая улыбка. Она протянула к нему темные, жесткие от картошки ладони.
— Та-ак… Ростом — такой же, телом — такой же… А где же волосья?
— Пропил.
— А зубы?
— Продал.
— Ну, это ничего; на дело, значит, пустил! Верно, бабы? Было бы вот здесь, — постучала она по голому лбу Генки. — Да чтобы руки были не к заду приделаны.
— Ну, Генка на все руки мастер! — чуть не хором вставили другие.
— Да чтобы мужиковское было в порядке! — крикнула тетка Настя Коробова, смолоду оставшаяся вдовой.
— Ну… — отмахнулась Нюрка.
— Ну, хватит вам, болтушки! — вмешалась Генкина мать. — Мелет Емеля — пустая неделя! Садитесь за стол! Садитесь, садитесь, нечего модничать! Чем богаты — тем и рады. Спасибо, что пришли…
«Во! Мать в точку попала!» — подумал Генка, переполненный именинной радостью.
— Так как же нам не прийти! — изумилась Нюрка, зажав тетку Домну в самый угол.
— Мама, дай хоть чашки — стопок не хватит…
— Как же нам не прийти! Ведь свой, чай, деревенский. Да и не бандит какой-нибудь и не вор поганый, а дельный человек. Ежели не будет в глупые драчки встревать — парень хоть куда!
— Да уж что и говорить!
— Верно, верно!
— Никто худого не скажет! — поддержали бабы вразнобой.
— Парень что надо! — продолжала председательствовать Нюрка, казавшаяся сейчас Генке красивее всех присутствующих и добрее их. — Теперь бы оженить его. Сколько тебе, Генка?
— Двадцать восемь, — ответил Генка, помолчав.
— Пора, пора! — взвизгнула тетка Домна.
— А ты, Домна, чего забралась в красный угол? Не в родню ли метишь? — приперла ее Нюрка. — Ты смотри!
— А чего я тебе? А чего я тебе? Я тебе дорогу не перешла, на мозоль не наступила, а что в угол села, так я, чай, первая его сегодня встретила у ручья.
— А может, я его первая встречала у перелеска! — привязывалась Нюрка к старухе и двигала ее пудовым локтем.
— Ну, давай за возвращенье! — покрывая голоса, громко сказал Генка и встал, как на свадьбе.
Все приумолкли.
— Фу, болтушки! — облегченно вздохнул Рябков-пастух. — И выпить с хорошим человеком не дадут спокойно. Кнутом бы вас по языкам.
— Закусывайте, закусывайте! — суетилась мать, светясь радостью сына.
— Эй, допризывники! — крикнул Рябков. — За гармошкой шаго-ом…
— Ясно! — Рябков-младший протиснулся между столом и Нюркой и побежал за гармошкой.
Бывают за столом такие минуты, когда обрывается вдруг веселье, все умолкают, и неизвестно отчего каждому становится неловко за то, что только сейчас он громко говорил или смеялся, все мучительно ждут выхода из этой мертвой точки, и если кто-либо попытается искусственно наладить прежний тон — его не поддержат, а общее смущение станет еще глубже, тишина — тяжелей.
После ухода Рябка за гармошкой все именно так и замолчали, но никто, даже Нюрка Окатова, не стала пустословить. Зато Настасья Коробова приблизила к Генке свое сухое желтое лицо и тихо, серьезно спросила: