— Расскажи-ка нам, где ты побывал да чего повидал, а мы послушаем да подумаем. Расскажи.
Кто-то вздохнул облегченно, кто-то поерзал, садясь удобнее.
— Не знаю, чего и сказать вам… — немного растерялся Генка и задумался, глядя на плечо Настасьи. — Ну, сначала я был на самом Севере, там, где от холода и леса не растут… — он повернулся к всхлипнувшей матери и пожалел, что сказал это.
— Худо там? — спросила тетка Настасья.
— Да уж несладко, поди! — вставила Нюрка. В голосе ее уже не было веселья.
— Да живут люди. Ничего… — ответил Генка. — Поначалу, правда, — и вспоминать не хочется. Одно слово — с непривычки беда. Как зарядит сплошная ночь на целых полгода — как в могиле. А кругом снег, пустыня, хоть волком вой. Один бы одурел сразу, а с народом и ничего вроде…
Генка оторвался от стены, взглянул на потолок, глаза его засветились.
— А бывает, как полыхнет северное сиянье — красотища! Этакой красы нигде я не видывал. Чудо!
— А это чего такое? — спросила мать.
— А это… Я и сам не знаю. Это вот, как жар в печке, что на угольях дрожит. Вот как охватит чуть не все небо, как почнет его красить в разные цветные круги да пятна, да как почнет их трясти — так рот и откроешь. А оно все ходит по небу-то, все ходит, то так, то этак — то венком закрутит, то столбами забегает, — и так светло станет, хоть шей. Смотришь на это диво — и душа у тебя замирает, будто ты уж и не на Севере, будто тебе и на работу завтра не вставать. Смотришь — и иной раз кажется, что вот упадет все это чудо сейчас на землю — и станет вместо ночи сплошной день-деньской. Смотришь, смотришь, пока не окликнут тебя или пока само не уйдет, и опять настанет ночь. А ночь — черная как деготь. Вот ведь какое дело… Нет, нигде на земле нет такого чуда, а там есть. Верно говорю…
Генку уже никто не спрашивал, только каждый ждал, чего он скажет еще.
— А весной там тоже диво. Сначала, значит, долго снег лежит, а потом вдруг — откуда взялось? — как даст оттепель, как потечет, а воде-то и некуда деваться, вот и стоят болота, громадные. Тут птиц налетает столько, что не перестрелять, не пересчитать, не понять даже, какие это птицы: и такие носы, и этакие, и на длинных ногах, и на коротких — в глазах рябит. Верно говорю. В ту пору и цветы цветут. Цветут они скорехонько, торопятся: лето там с воробьиный шаг, а тоже отцвести надо. Зато скалы там все сплошь покрыты мхом, и каждый мох свой цвет имеет. Верно говорю… Живут люди, врать не буду…
И женщины, и ребята слушали его, не перебивая. У каждого складывалось свое представление о Севере.
— А вот в тайге, где я был в последнее время, там совсем другое дело… Ох, там и леса-а! Страх! Сначала рубили просеку. Такую просеку вырубили, какой здесь сроду не бывало! Вот выйдешь на нее, в одну сторону посмотришь и кажется, что в само небо уходит, в другую — то же самое. Смотришь, а она вдали уж и не просека, а узенькая щель, в которую, думаешь, и ладонь-то не просунешь, но она просека по всем правилам. Верно говорю. А техника какая! — повернулся Генка к ребятам. — Я под конец на трактор сел. Не трактор — танк. Верно говорю. Возьмешь дерево длиной в полдеревни да еще не одно, и как папиросину везешь. Весело…
На крыльце послышалась гармошка. Рябок тронул ее еще на улице, и, наверно, поэтому за ним увязалась толпа девчонок. Пришла с ними и Кило-С-Ботинками, зажелтела у печки, позади всех.
— Молодежь, пляшите! — крикнула Настасья Коробова. — Хозяйка, можно им?
— Пусть пляшут хоть до утра, — ответила мать Генки.
— Стоп! — крикнула Нюрка. — До утра? А где у вас электричество? Нет его! Генка, дед не успел провести, а тебе стыдно так.
— Да проведу. Тут мне на день работы, я смотрел…
— Вот уж мастер-то так на все руки! — тотчас подхватила тетка Домна.
Пришли еще две девчонки и тоже остановились у порога, толпились у печки. Их звали к столу, но они не осмелились, да и видели, что нет места за столом. Рябок уже сел на стул к переборке, поиграл немного и смолк. Ему поднесли стопку — он опять заиграл, но никто не выходил плясать, девчонки только подталкивали друг дружку. Но вот шевельнулась желтая кофта у печки, и вышла Кило-С-Ботинками. Поправила серый платок на шее, тряхнула завитыми волосенками, и уже по всему было видно, что хотела выдробить на середину, но в это время на мосту что-то стукнуло, дверь распахнулась и грохнула скобкой о стену.
— Это что за группировка?! — заорал Василий Окатов. Он стоял на пороге, угрожающе нависнув над девчонками, и, по обыкновению, щурился, оглядывая всех.
Генке нравился этот человек, нравился еще с детства, когда в деревню возвращались с войны уцелевшие. Их было немного, из девятнадцати пришли только трое: учитель Антон Иваныч — Шепелявый, Рябок-пастух и он, Окатов Василий. Тогда это был совсем молоденький сержант. Ребята зарились на плотный ряд медалей на его гимнастерке, трогали ордена, и каждый думал, что если бы пришел его батька, то можно было бы такие награды поносить… А Василий Окатов наслаждался завоеванной жизнью, катался по деревне на красивом трофейном велосипеде и распевал что-то без начала и конца. В память Генке врезалась одна лишь строчка из той песни: