и так топнул в широкую дедову половицу, что звякнуло на столе.
— Тьфу ты, окаянный! Типун тебе на язык! — не выдержала Настасья Коробова.
Василий начал петь непристойное, и его утащили за рукав к столу. Генка остался один и спел напоследок:
Голова у Генки, отвыкшая от таких праздников, начинала кружиться.
А гармошка играла. Там плясали девчонки, так и не севшие за стол, хотя ребята и уступали им место. Замелькала желтая кофта. Генка смотрел, как пляшет Кило-С-Ботинками, как дробно перестукивают ее модные открытые туфли на высоком каблуке, в которых коротенькие Тонькины ноги казались совсем нормальными. «Человек как человек», — подумал он рассудительно. До его слуха долетела ее частушка:
Платок ее серым туманом проплыл у самых глаз, обдал холодом разгоряченную голову.
6
Откуда-то накатился гром. Дом задрожал, тонко дзенькнули стекла. Генка вздрогнул, открыл глаза и увидел, как двигается по стене бело-желтое пятно. «Машина!» — догадался он и облегченно вздохнул. Тут же сознание окончательно вернуло его к действительности. Он понял, что он в родном дому, в постели, и никто на свете не может подойти к нему и потребовать встать. Сон прошел мгновенно, голова просветлела, лишь слегка подташнивало, в горле стоял сладковатый ком перегара и хотелось пить. Он осторожно поднялся и прошел на кухню.
— Генушка, не спится? — спросила мать и села на своей постели, устроенной на широкой лавке, за столом.
— Да попить я… А что за машина прошла?
— Так это, видать, председатель из города приехал. Посмотри, сколько время-то?
— Полпервого.
— Ну это он и есть! Наверно, вместе с Качаловым прикатили. Тот выучился. Теперь его направили в колхоз, у самого города, а в субботу он домой заглядывает. Неважно с Зинкой-то живут. Она здесь, он там, может, нашел себе кралю, раз курсы кончил да ученый стал.
— Ну уж ты сразу — кралю!
— Да я — ничего… Я ведь только так, тебе… Подумала. А у Зинки-то уж второй народился. Они при тебе поженились?
— При мне еще. Мама… — он сел на табуретку в темноте и почувствовал, что мать насторожилась. — Мама, а где — я все забываю спросить — Витька Баруздин?
— Баруздин-то?
— Ну да!..
— Так он… это… в район перебрался.
— Работать?
— Да вроде…
— А где?
— В милиции, вот где!
— Кривоногий в милиции! Вот так гусь! Только там таких и не хватало!
— Да вот взяли. Качалов, должно, помог. Ну, а тут чего ему делать? Специальности нет, да и ленив был, а там и деньги дают, и одежу ихнюю, и квартиру обещают. Теперь в городе-то много домов строят. Все каменные, серые. У каждого дома два этажа и два крыльца. Вот…
В окошко была видна остановившаяся у председательского дома машина. Там горели фары и мелькали чьи-то тени.
«Толька — председатель. Чудеса!» — весело подумал Генка и вдруг вспомнил, что ни Толька, ни Сергей не знают еще о его приезде! Ему захотелось немедленно увидеть старых друзей. Забыв, что уже поздно, Генка торопливо оделся, несмотря на увещания матери, и пошел, весь сгорая от нетерпения обнять приятелей.
— Я скоро, мама!
— Да не ходил бы. У них теперь своя компания…
Глаза быстро присмотрелись к темноте, и он прибавил шагу, когда направился вдоль аллеи. Обошел правление, свернув на изгибе дороги вокруг этого здания. Потом перешел дорогу и приблизился к председательскому дому. Грузовая машина еще пофыркала на малом газу. Горели фары, тепло посвечивал стоп-сигнал.
— Да там была, смотри лучше! — послышался голос Тольки.
— Нету, говорят тебе! — чей-то голос из кабины.
— В ногах посмотри! — опять сказал Толька и понес что-то домой.
В доме уже зажгли свет, а мимо стола, что стоял у самого окна, в одной рубашке прошла Валька, председателя жена, она же бригадирша в Зарубине.
Генка вплотную подошел к машине. Он еще не знал, кто в кабине, шофер или Сергей Качалов, и прислушивался, как там двигали сиденье.
— Что потерялось? — спросил Генка.
В кабине повернулся человек, и, прежде чем Генка узнал его, послышался голос Качалова:
— А, Генка! Здравствуй! Да вот шапка завалилась, черт ее…
— А вот на земле чего-то… Шапка и есть! — он поднял синюю кепку Качалова.