— Верно она! Это он вылезал и смахнул с сиденья. Вот тут лежала, — и повернулся поправлять сиденье, будто Генки и не было здесь совсем.
На крыльцо вышел председатель, но, увидев кого-то у машины, осекся.
— Председатель, принимай живую силу! — высунулся из кабины Качалов, как бы предупреждая того о постороннем.
— Завтра будет день!
— А может, подойдешь или зажрался? — не выдержал Генка.
Наступило короткое молчание. Из дома вышел шофер, вытряхивая пустой вещевой мешок, в котором он, должно быть, что-то вносил в дом хозяина, и прошел прямо к машине. Шофер Лешка был из молодых ребят, ровесник Рябку, он сел в кабину и спросил:
— Завтра, как всегда?
— Как всегда, — ответил председатель и все же спустился с крыльца, но подошел какой-то новой, развалистой походкой, откидывая носки ботинок в стороны.
— Здорово, — сказал он и протянул бесстрастную, привыкшую к частым пожатиям руку. — Мне уже сказали сейчас дома…
«Сказали, что приехал, а он: завтра будет день!» — подумал Генка, и челюсти его сжались сами собой.
Оба приятеля стояли друг против друга и молчали.
Машина отошла.
— Та-ак… — Качалов поправил кепку, будто боялся потерять ее снова. — Ты все взял? Хорошо. А! Вон у меня тоже свет зажгли! Дожидаются…
В доме наискосок засветились два окна на улицу и третье — в проулок. Качалов всем своим видом показывал, что он не в духе, и ему не только не хочется разговаривать с Генкой, но даже и домой идти. Председатель делал вид, что очень устал — и это было похоже на правду, — но все же стеснялся будто, что не получился разговор с Генкой, и одновременно сердился, что тот нагрубил ему, и поэтому считал вправе уйти домой без лишних слов. Но слишком много было у них раньше общего. Много.
— Ну, ты на трактор сядешь или как? — спросил он Генку, почему-то улыбаясь. — Или ты там разучился?
Генка молчал.
— Ну, а если не разучился, — торопливо продолжал председатель, — тогда я дам тебе новый трактор, скоро должны получить. Так уж и быть — новый, по старой дружбе. Так и быть уже…
Он снисходительно похлопал Генку по плечу, очевидно, считая, что вправе за такое обещание, и снова обрел позу.
Генка молчал.
— Сегодня или завтра решим вопрос-то? — спросил председатель у Качалова, отвернувшись от Генки, но по-прежнему чувствуя его взгляд.
— Сегодня, сегодня! Только поскорей, видишь ждут? — кивнул он с неприязнью на свой дом.
Качалов торопливо направился к крыльцу, но остановился на полпути и сухо сказал, обернувшись к Генке:
— До завтра! — при этом он поднял руку к виску, словно отдавая честь, и небрежно бросил ее вниз.
— До завтречка!.. — подхватил Толька.
Но только рука председателя коснулась плеча, как Генка сбросил ее и побрел вдоль деревни. Он шел, сжав челюсти и засунув руки в карманы так, что плащ давил ему плечи. Он попал в жидкую грязь, но не обратил на это внимания. Потом едва не упал, поскользнувшись, но схватился руками за штакетник забора. Тотчас залаяла собака, и только по ее знакомому басу и хрипу он вдруг понял, что идет не в ту сторону, что он стоит у дома учителя.
«У них своя компания. У них своя компания», — автоматически повторял он слова матери и не понимал их смысла.
Так же медленно и бесстрастно побрел он назад. Вскоре засветилось кухонное окно председательского дома. Глянул — сидят оба. В раздерге занавески светилась на столе бутылка.
«Третий лишний. Понятно»… — опять ожесточенно подумал Генка, метнув в ту сторону сердитый взгляд. А там неторопливо двигались по занавеске тени голов — то медленно опускались, видимо в такт словам, то снова поднимались навстречу мысли приятеля. Уютом и спокойствием несло от этой немой беседы, но Генке казалось, что там засыпают.
Он перешел дорогу, обогнул правление и увидел над головой контуры берез. Под ними было суше — это Генка почувствовал сразу, — здесь уже он не боялся поскользнуться и упасть, а забелевшие в ночи стволы столбовой дороги вели его к дому. Там желтело окошко. Ждала мать.
Генка остановился, облокотясь плечом о березу. Сейчас ему было тяжелее, чем утром, когда он ходил по остывшему, неубранному дому. Он снова почувствовал себя после такой встречи со старыми приятелями не нужным здесь никому. Даже те люди, что приходили сюда в его дом с таким радушием, теперь спокойно спали за черными, потухшими окнами. Их волнует совсем другое, — не то, что Генку: они видят свои заботы, думают о своих дворах, ждут запоздавшую весну.
«Уеду к дьяволу! Дождусь Гутьку, уговорю — и вместе махнем к Бушмину или еще куда-нибудь. Вот только дождусь… Вот только продам дом, выправлю документы… Тогда прощай, Зарубино!»