— Где лучше рубить нынче?
— Можно по ручью нарубить, можно — в дедовом покосе, а то и дальше, не доходя Грачевника, на опушке.
На дворе валялся топор, но он не понравился Генке. Вчера в предбаннике он видел другой, кажется, лучше. Тот действительно оказался лучше, удобней: на длинном топорище, увесистый, он как раз приспособлен рубить с корня, но без деда его сильно затупили, и надо было отточить заново. Генка пошел в кузницу, где когда-то самому пришлось постоять у горна целое лето.
— Генушка! — мать торопилась к нему с крыльца. — Возьми поесть. Возьми, возьми — захочешь!
Он сначала отмахнулся, но взглянул матери в глаза и взял сверток. Мать смотрела на него так робко и так виновато, что он попытался улыбнуться ей, чтобы ободрить, но это уже было не нужно: она поняла, что ему все рассказали про Гутьку.
Березами пахло сильней, кроны их заметно погустели, натопорщились раскинутой почкой, а стволы в этот погожий день особенно свежо светились юной белизной. Издали плотными островками, но обманно, зеленела трава: вблизи она оставалась все еще редкой, никудышной. Именно это обманывает по весне коров, которые рвутся к отдаленной зелени, выматывая пастухов, а подбегут — пусто под ногами, не ухватить языком. Ревут животные и дальше бегут — тянет их этот весенний мираж.
«Пока березовый лист не развернется в пятак…» — вспомнил Генка, уже шагая вдоль берез.
На пути стояла старая часовня, которую перестроили в правление еще при его отце — первом выборном председателе. Тогда пристроили спереди помещение в четыре окна. Но здание с той поры сильно постарело, старая половина подгнила окончательно, покосилась и тянула вторую. За те годы, пока Генки не было в Зарубине, построили новое крыльцо и поставили высоченную антенну для телевизора — два огромных ромба на двух связанных шестах.
У правления висела Доска почета и доска показателей. На первом месте красовалось фото Кило-С-Ботинками. «Молодец», — он поправил топор на плече, подошел ко второй доске. Посмотрел — разница между надоями в группах была очень большой за минувший квартал. Лучшая группа доила чуть ли не вдвое больше, чем отстающая. Генка подумал: наверное, Кило-С-Ботинками постепенно перетащила лучших коров к себе — вот и результат, вот и заработки. Генка оглянулся на дом Кило-С-Ботинками, понял, откуда у ней появились новые косяки, рамы и двери. Новые наличники были еще не покрашены и сам дом не обшит. «Обошьет и покрасит!» — уверенно решил он.
Все это время, пока он стоял у досок, он думал, что из правления выйдут и позовут его, но его не позвали. Когда же в окне кто-то показался, Генка отвернулся и зашагал к кузнице. Он гордо прошел мимо дома Цветковых. Потом миновал дом тещи Василия Окатова, жившей у дочек в городе. Дом давно стоял заколоченным, но сейчас окна в нем были не только расколочены, но даже открыты настежь, а у крыльца стояла лошадь, на телеге стояли чемоданы и белели узлы. Внутри слышались веселые голоса, хлопали забухшие двери.
Почти на выходе из деревни, около дома учителя, Генка остановился и посмотрел в огород. Там меж двух рядов пчелиных домиков, празднично выкрашенных в разные цвета, двигался сутулый человек с сеткой на голове. Это был сам хозяин. Он уже вышел на пенсию, но был бодр и работящ, особенно около своих пчел, и когда кто-либо видел, как он припадает ухом к домику и прислушивается к шуму семьи, определяя ее силу и выпятив при этом губы, тому казалось, что Антон Иваныч был создан только для этого, а все то, что было раньше, то есть школа, было всего-навсего кормящей необходимостью, через которую судьба повелела ему пройти, чтобы потом стать наконец самим собой.
«Я тебе покафу, как львов бить!» — с улыбкой вспомнил Генка.
Учитель заметил своего бывшего ученика, но не сделал ни одного движения в его сторону, не отвлекся: у него была важная работа — весенний облет пчелы.
Кузница стояла на старом месте, около скотного двора. Над ее ощетинившейся крышей цыганским голенищем торчала железная труба, узкая и покоробленная. Растворные, почти во всю стену, как в избах ярославских санников, ворота были сейчас распахнуты, а изнутри доносилось легкое потюкивание по металлу. Генка обошел кучу неошиненных тележных колес и стал на пороге.
— Привет кузнецам!
От горна повернулся к нему пожилой человек в зимней шапке на затылке — Алексей Сизов, старый кузнец, с которым работал Генка, будучи у него молотобойцем. Теперь на этом месте, в подручных, стоял сын Настасьи Коробовой, Юрка. Парень уже отслужил в армии, но по его тонкому бледному лицу с вымазанным надбровьем, по щуплой фигуре и неуверенным жестам больше восемнадцати нельзя было дать.