Сизов еще раз блеснул засаленной фуфайкой, как кожанкой, воткнул в уголь кусок железа и вышел к порогу.
— Здорово, Генка! Пришел?
— Пришел.
— Ну и ладно… Не хочешь ли поработать? Не забыл еще?
— Нет, не забыл. Там и этим приходилось заниматься.
— Оно не худо. Со специальностью и везде жить можно, — неторопливо итожил Сизов. Он закурил, морщась, отчего продольные морщины на его темном лице становились еще глубже. — Ты не куришь?
— Недавно бросил, — ответил Генка.
— Ты не больной ли чем? Чего-то скучный…
— Да нет… — Генке хотелось сказать этому неторопливому, надежному человеку, что он бросил курить, чтобы сделать Гутьке приятное — ведь у нее и отец не курил, — но сдержался он. Спросил: — А ты чего вчера не приходил? Весело было у нас.
— Слышал. Хотел прийти, да пришлось подежурить на скотном дворе — за хозяйку. Простыла она, — пояснил Сизов. — Вон ведь но́не весна-то какая! Бывало, в это время уже отсеемся, а но́не в поле и ногой не ступишь. Да и холода стояли.
— А затаяло рано, — вставил свое слово Юрка-молотобоец.
— А это всегда так: рано затает — на поздно сведет, — по-прежнему спокойно ответил ему Сизов и повернулся опять к Генке: — Прибыл, значит… А я думаю, что это за дачник прохаживается? Нынче в наших местах дачники завелись, год от году все больше. Молоко расходится. Хорошо…
Сизов еще с окурком в зубах отошел к горну и уже оттуда:
— Ты топор точить? Давай! Я наждак новый поставил. Рубильник теперь в углу, — кивнул он. — Перенесли.
Наждак был хорош, среднего зерна и крепкого закала. Топор тоже был что надо. Бывало, дед как сядет точить его — полдня в бороду матерится да похваливает. Зато отточит — на год хватало. А в лавку раз привезли местной выделки, взял дед для смеху, рубанул по суку и зазубрину посадил чуть не до обуха глубиной. Смех и горе. Алюминиевые, что ли?
Генка включил рубильник и приступил. Сначала снял фаску с одной стороны, потом — с другой и все любовался, что искра идет не светлая, бенгальская, а плотная, бурая — такую высекает только прочный металл. Потом нашелся у Сизова мягкий оселок. Генка направил им топор, потрогал пальцем — бритва! И сразу почувствовал, как тянет его в лес скорей попробовать инструмент в деле. Он всегда испытывал эту удивительную тягу к работе, когда в руки попадал хороший инструмент.
По-за сараям к Синему камню было ближе, но Генка остерегался полевой грязи и пошел деревней до самого прогона. Когда он поравнялся с расколоченным домом окатовской тещи, то увидел на крыльце незнакомого пожилого человека в очках, очень тучного и хорошо одетого, а рядом с ним — Василия Окатова. Тот сразу поднял обе руки вверх:
— Здорово! Зайди на минуту!
— Спасибо, я в лес собрался.
— Зайди, помоги нам, минутное дело…
— Помочь можно, — Генка покосился на седую женщину, посмотревшую в окно.
Втроем они передвинули на мосту тяжелый ларь, освободив, как выяснилось, место для постели. Свежий воздух — неплохо…
Человек в очках был дачник, приехавший из Москвы с запиской от тещи Василия. Дачник был очень вежлив, обоим говорил «вы» и все хотел принять участие в перестановке ларя, но ничего, кроме суеты, у него не получалось: он страдал одышкой, даже стоя на месте. Зато Василий ярился за двоих. Он был особенно старателен еще и потому, что теща, да и Василий, видели в дачнике будущего покупателя. Дом был старый, никому не нужный, он год от года все больше и больше гнил, и продать его было бы большой удачей.
Генка понимал Василия и не стал ему мешать, когда тот стал нахваливать строение дачнику. Он пошел в лес.
— Молодой человек, останьтесь на чашку чаю! — радушно пригласил его дачник, но Генка отказался.
По знакомой дороге, мимо старых сараев, мимо Синего камня, через мост вышел Генка на полевую тропу и поднялся к опушке. С вершины поля он холодно взглянул на деревню и окрестности. Ничто его не взволновало — ни знакомые крыши домов, ни продувная зелень его берез, ни плотный ельник опушки с вишневым отливом весенней ольхи. Родина…
«Эх, Гутька… Эх… — вздохнул он, не испытывая к ней отвращения. — Уеду я теперь. Уеду!»
Ему захотелось уехать куда-нибудь очень далеко, устроить там свою жизнь не прочно, но красиво, а потом обязательно вернуться сюда в самом лучшем виде, вот как тот дачник, и показаться людям, Гутьке… На какой-то миг он уже увидел себя в таком же, как у дачника, серо-голубом костюме, в мягких модельных ботинках, и будто бы у него уже совсем другой голос и движения, в которых, опять же как у того дачника, есть все — образованность, благородство, и будто бы говорит он раскаявшейся и плачущей Гутьке где-нибудь вон там, у Синего камня: «Ну что, Августа Ивановна, нажилась со своим Кривоногим? Теперь ни город, ни квартира не нужны? Ну ладно, поедем со мной».