— Должно рассосаться. Должно. Такие люди не могут пропадать. Не должны, — весело и беззлобно посмеивался дачник, потом спросил: — А что я слышал: вы собираетесь дом продавать?
— Угу.
— Значит, покидаете родные места?
— Угу.
— Да-а… Каждому свое. Каждому свое… Вот так и я когда-то улетел отсюда молодым совсем…
— А вы в какой деревне жили? — спросил Генка.
— Была такая деревня — Бугры. Это за Каменку. После войны там еще было несколько домов, а сейчас ничего нет. Пустошь.
— А старики где?
— Старики? — переспросил дачник. — Стариков нет. Мать в войну умерла, отец погиб в гражданскую, а бабку — ту я ни разу не видел. Мать говорила, что она в молодых летах пропала в тюрьме.
— Это за что же старуху-то? — изумился Генка.
— Какая же она старуха! В двадцать один год она приехала сюда из Москвы, а в двадцать три уже пропала. Народница была моя бабка. Это вы знаете, кто такие народники? Не знаете? Это были интересные люди. Честные. Шли в народ, чтобы пробудить его, просветить.
— Учителя, значит, — догадался Генка.
— Да. Учителя. Только не такие, как ваш здешний… Пчеловод.
— А! Шепелявый-то? — Генка махнул рукой, а потом уставился куда-то мимо дома, на березы, за которыми мелькали ребятишки, и уже более сдержанно сказал: — А вообще-то он ничего был учитель: надает подзатыльников, и порядок в классе.
— Д-да!.. Как, однако, сегодня душно…
— Эй, вы! Окурки! — вдруг встрепенулся Генка и погрозил кулаком ребятишкам, что кидались камнями в березу. — А ну, чешите отсюда, а то…
Ребята неохотно побросали камни в пруд и отошли.
Генка не поленился — встал, прошел до берез. Там он осмотрел содранную на одном из деревьев молодую кору, погрозил ребятам и опять вернулся на крыльцо. Дачник в это время стучал кулаком по бревнам в стене.
— Петр Захарыч! — обратился к нему Генка. — А вы, я слышал, дома раньше строили, да?
— Да. Я архитектор.
— А вы сами строили?
— Да в общем-то… нет. Мое дело — построить в голове и перенести на бумагу. Ну, потом, естественно, контролируешь…
— И все?
— Да. А что?
— А сколько платят?
Архитектор посмотрел на Генку со странной улыбкой, чем-то похожей на ту, с которой смотрят на больного чудака — и жалко, и смешно.
— Вот вы сказали «и все?». Нет, нет! Я не в обиде! — поспешно заверил он, видя, что Генке неудобно от своих слов. — Не в обиде! Так, как думаете вы о творческих работниках, думают многие. К сожалению, многие…
Архитектор снял шляпу, склонил голову, и Генка увидел сквозь редкий седой волос красную кожу головы своего собеседника. Дышал он тяжело. Молчал. Генка посматривал на дорогу: не покажется ли какой-нибудь покупатель, но никто не шел. Проехала телега. Две женщины — Генка не узнал кто — сидели спиной к ним, свесив по-мужски ноги в грязных сапогах, и было слышно, как одна из них буркнула другой: «Два дачника…»
— Люди творческой профессии тратят не меньше, а порой больше энергии, чем простой рабочий. Если рабочему приходят на помощь машины, то творческий работник, как и раньше, остается только со своим воображением, со своей фантазией. Помощниками ему по-прежнему являются лишь его вдохновение да еще та искра, с которой он родился, а требования к его труду все растут, — заговорил архитектор, отдышавшись. — Растут. Их труд изматывает тоже…
— Да уж, наверно, мочалит, — тотчас согласился Генка, но голос его прозвучал неискренне.
— Вот я. Всю жизнь строил дома. Какой труд может сравниться по необходимости для человека с моим трудом? Мало что может сравниться с ним в человеческой деятельности, а вы спросите меня, много ли я скопил, так сказать, «в загашник», и я вам отвечу: ничего.
— Худо дело… — недоверчиво покосился Генка, а в ушах у него все еще звучали слова женщин: «Два дачника…» — и он никак не мог разобраться, плохо подумали о нем или хорошо.
— Нет, вы не правы. Ничего плохого в моем положении нет, скорее наоборот.
— Как так? — Генка откинулся на оттесанный новый столб на крыльце.
— Я прожил жизнь с пользой. Меня не будет, а мои дома останутся. В них люди. Вам это понятно?
Генка кивнул, не отрываясь взглядом от дороги, по которой шел незнакомый человек, но это был не покупатель, которого он ждал, а просто прохожий, житель чужой деревни, шедший со станции.
— В наших краях — и вы это, должно быть, знаете — жил художник, о котором я упоминал.
— Это в Грачевнике-то? Знаю.