— Да. Свои лучшие годы он, как и моя бабка, провел в этом лесном краю, в стороне от людей, но не в стороне от жизни. Его сейчас нет. Мало кто видел его портрет, его биографию знают лишь одни специалисты, но зато живут его картины. Никто не решится сказать, сколько времени они будут волновать человека прелестью природы.
— Леса рисовал? — спросил Генка.
— Да. И леса… — архитектор как-то сконфуженно приумолк, слышалось только его тяжелое дыхание.
— Леса — это хорошо, — заметил Генка покровительственно.
Он взглянул на архитектора — сидит и робко приглаживает прилипшие к розовой лысине потные волосы, а потом часто и смешно замахал перед открытым ртом полной ладонью.
— Фу… Жарко… Вы знаете, я иногда задумываюсь, приезжая сюда. Кем бы, думаю, я стал, останься я здесь навсегда и с детства. И представилось мне, что я вроде бы на месте Рябкова — хожу по выпасам со стадом, слушаю птиц, и будто в груди моей совсем здоровое сердце… Так хорошо, когда здоровое сердце… А у меня оно все срывается на перебои, вот поговорил немного — и устало. Еще хуже, если разволнуюсь. Да-а… Здоровье — это все. Это молодость, это целое счастье. Да вот оно!
Архитектор так неожиданно для своей полноты встрепенулся, что Генка, рассматривавший табачный сук в новой ступени крыльца, вскинул голову и посмотрел туда, куда указывала рука собеседника.
За березами шла Маша Горохова. Она не расслышала слов, однако заметила, что на нее смотрят, и, ощущая на себе это внимание, за которым она безошибочно угадала своим женским чутьем не́что большее, чем просто взгляд на прохожую, смутилась, прибавила шаг, но не перешла на девчоночий угловатый скок — она уже выросла из него, поэтому походка ее осталась все той же женственно мягкой, словно она ступала не по земле, а по валам просохшего сена.
— Здрас-сте! — негромко сказала она и только на один миг стрельнула в их сторону крупным карим глазом.
— Доброе утро! — с удовольствием ответил архитектор и сделал движение приподняться.
Генка промолчал. Глаза его неподвижно уставились на открытую девичью шею, гладкую, как точеная кость, на матовый блеск колен, и голова его сама собой поворачивалась вслед за Машей, пока она не скрылась за углом дома.
— Красавица! — крякнул архитектор.
— Выроста, соплюха, — намеренно сгрубил Генка, чтобы как-то отогнать туман, затянувший ему глаза.
— Вот вам и… извините, невеста подросла.
— Зеленая еще, восемнадцати нет.
— Молодость — не порок. — Архитектор вздохнул и покачал головой: — Ах, молодость, молодость! С ней можно любую беду пережить. Не люблю, когда в молодости люди киснут, это — дурная болезнь.
Генка и архитектор вдруг с неожиданной для обоих одновременностью посмотрели друг на друга.
— А вы, между прочим, тоже молоды.
— Не-е… Петр Захарыч! — замотал Генка головой. — Мне уже скоро тридцать.
— Ну и что же? В тридцать три Христа распяли, так старушки до сих пор плачут, что молодой был, — пошутил архитектор.
— Меня — тоже…
— Но, но! Если хотите со мной дружить, бросьте это: я не люблю.
— Пе-тя! — донеслось из-за пруда.
— О! Заскучала, — закряхтел архитектор, подымаясь с крыльца, но уходить не торопился. Генка заметил это и спросил:
— Петр Захарыч, а в Грачевнике ничего был дом, верно?
— О! Тот дом… Я знал с детства. Дом… Прибежишь, бывало, в ту рощу и смотришь из-за деревьев, а он стоит — красавец! Песня из дерева — да и только! Хоть и небольшой был и, как теперь мне ясно, с изъянами в статике и планировке, но в то время казался мне сказочным. Именно сказочным! Если в сказках упоминался дворец — я представлял его таким, каким был тот дом, так уж, видимо, устроено человеческое воображение. Да-а… Дом. Когда-то я хотел построить такой же дом — с мезонинчиками, балкончиками, с фигурной резьбой. Сейчас все это — архаика, но в юности меня еще будоражило, пусть, думаю, смотрят люди и радуются, что в этом плохого? Да-а… Не потому ли я и архитектором-то стал? Да-а…
— Петр Захарыч…
— Дом… — покачал он головой, не слушая. — А у меня есть картина из того дома. Храню…
— Пе-тя!
— Петр Захарыч! — заторопился Генка. — Скажите, сколько мой дом стоит?
— Мм… Как вам сказать…
— Я прошу тысячу, дадут?
— Видите ли… Я — не оценщик… — архитектор надел шляпу. — Может быть, и дадут. Место здесь хорошее — березы, пруд, и видно все вокруг. Мне нравится, только вот… грязь у крыльца. Подновить бы его да фантазии немного. Ну, всего доброго! Заходите на чашку чаю, я покажу вам фотографии домов, которые я строил, — получите большое удовольствие.