Он дотронулся до шляпы и пошел. Генка не догадался встать и проводить его хотя бы до берез, он только смотрел вслед. Архитектор шел медленно и ступал так осторожно, словно нес под полой полную кринку молока.
До полдня Генка протомился в ожидании покупателей, но в этот день никто не пришел. Дома было тоскливо. Мать ушла в Каменку нянчиться с внуком. Правда, она обещала прийти в конце недели на день-другой, а потом опять в няньки, и уже надолго: начнется посевная. Она просила Генку приходить к ним ночевать — опасалась, должно быть, оставлять его в расстройстве одного, но не лежала у Генки душа ходить в Каменку; не любил он Лешку еще с детства, когда они дрались в школе… А дома тоже тоска.
Еще два раза проходила мимо дома Маша Горохова и какой-то сладкой тоской озаряла Генку. «Молодость не порок», — слышались ему слова дачника.
До вечера он слонялся по двору, косился на грязь, она после замечания дачника стала особенно бросаться в глаза. Что с ней делать? Зашел в огород, раздумался: стоит сажать самому картошку или ее посадят уже новые хозяева? «А если посадить, — думал он, — то включать ее в стоимость дома или взять отдельную цену?» Мысли его работали только в одном направлении — как продать дом быстрее и лучше, все остальное отошло на второй план. Но вот прошла уже неделя, как он вернулся, и пять дней, как повесил объявления, а покупателей все не было и, судя по разговорам с почтальонами, не намечается. Генка не знал, куда себя деть. Делать около дома ничего больше не хотелось. Дрова — щепки от стройки крыльца — кончились, а за нарубленными не хотелось ехать.
Вечером Генка пошел к Окатовым на телевизор. В чистой половине была вся семья. Детишки, те, что поменьше, таращились на телевизор с кровати, оседлав подушки; старший сын лежал вместе с отцом на полу, опершись локтями ка фуфайку, а хозяйка смотрела стоя. Она то и дело выбегала на кухню, делала там что-то и высовывалась из-за косяка.
— Здорово, Генка, — ответил на приветствие Василий. — Давай сюда ложись!
— Чего тут хорошего? — раскладывая фуфайку, спросил Генка.
— Сейчас кино будет, а это про пожарников рассказывают. Красиво работают, не то что моя команда.
— Какая твоя?
— Да меня начальником деревенской пожарки сделали, уже второе лето, — косясь одним глазом на экран и поворачивая туда ухо, негромко говорил Василий.
— И большая команда? — поинтересовался Генка со смехом.
— Будь здоров команда: я да Рябков!
Генка посмотрел кино, но ужинать у Окатовых не сел. Постеснялся. А домой пришел — стал варить картошку.
На другой день он не выдержал и ушел в Каменку. Встретили неплохо, выпили с зятем. На второй день выпивки уже не было, а на третий Генка почувствовал, что он там лишний, и ушел, обозленный. Мать выбежала к нему и украдкой сунула ему сверток с едой.
На следующий день Генка подсчитал рубли, отложил десятку на черный день, а остальные прогулял. Пил с обеда до вечера. Один. Вечером раза два бегал по деревне, все искал гармошку, но никто ему не дал. Дома он уснул на полу. К утру его пробрал озноб. Генка встал, захлопнул раскрытые настежь двери, осмотрелся. Везде горел свет белым, ночным накалом, но было непонятно, сколько времени. Хотелось есть. В чугуне стояла немытая сырая картошка, в кринке — скисшее молоко. Генка подумал и решил, что надо протопить печку. Посмотрел — дров в доме не было. Он вышел во двор, но не было их и там. Генка выругался в темноту, будто кто-то там был виноват, потом пошел на мост, снял со стены ножовку и стал опиливать углы у сарая.
9
Председатель мало находился в своей деревне. Получив в районе серьезное предупреждение, он с утра до ночи пропадал в других деревнях, которых в объединенном колхозе было четыре, и сам, на месте, вникал во все подробности дел, чтобы как можно лучше отсеяться в этом году. Зарубино он поручил своей жене, первый год ходившей в бригадирах. О делах она докладывала ему поздно вечером, когда хозяин чаще всего уже был в постели. Там же он выслушивал новости и давал распоряжения.
— Ты подумай-ко! Вчера твой дружок нажрался в стельку, а ночью понесло его углы опиливать у сарая. Смех! — сообщала жена.
— На что?
— Дров нет. А сам все дом продает. Пока продаст — весь истопит.
— Пусть топит, нам-то что! Скажи Рябкову, чтобы завтра не пускал скотину на сеяные травы. А то, я знаю, этот деятель разжалобится и загонит.
— Ладно. А разве завтра выгонять?
— А ты с неба свалилась? Я тебе утром говорил!
— Ничего ты мне не говорил!