— За какие это тебя заслуги вознесли?
— Предложили — и принял колхоз.
— Предложили! Мне вот чего-то не предлагают, хоть не я, а ты у меня, бывало, задачки-то списывал! А теперь шапкой не докинешь и походка, как у гуся.
— Не завидуй! Садись на мое место — скоро наешься.
— Неужели уступишь?
— Уступлю.
— Врешь, брат! Уж если ты на машине поездил, то пешком не пойдешь, все и будешь смотреть, как бы снова пристроиться.
— А я тебе говорю: садись на мое место — наешься горячего до слез, вот тогда и узнаешь, какая это такая машина! Понял или нет? Хвати, говорю, горячего до слез!
— А я уже хватил всяких пайков — от двадцати девяти копеек в сутки и выше…
Председатель помолчал, соображая, потом негромко ответил:
— А я тут при чем? Я пришел к тебе…
— Агитировать?
— Спросить, как жить думаешь.
— Не твоя забота! А пока живу не хуже тебя, ясно? И еще лучше буду!
— Да я вот и смотрю, — ухмыльнулся председатель, окинув взглядом захламленный стол, сбитый половик на затоптанном полу, оборванную занавеску. — От такой жизни не только углы — стены скоро распилишь на дрова.
— А ну, проваливай! — вскочил Генка. — Проваливай, говорю!
— Но, но! Тихо ты! Тихо! — председатель по-петушиному отскочил к порогу, боком выбежал на крыльцо.
Генка захлопнул дверь, и сразу к печке — напиться. Но пустое ведро валялось на полу. Генка бросил алюминиевый ковш и выругался.
«Уехать. Обязательно уехать!» — упорно повторял он, сжимая кулаки.
Но пить все-таки хотелось, и он, успокоившись немного, поднял закатившееся под печку ведро, пошел на колодец. Пошел прямо в том, в чем спал, — в дедовых, очень длинных штанах, в грязной нижней рубахе навыпуск. Он шел в этом наряде через дорогу, посвечивая лысиной на утреннем солнце. Тетка Домна смотрела на него от своего дома из-под ладони и качала завязанной головой.
Генка достал воды и стал пить прямо у колодца, поставив ведро на сруб. Пил он долго, маленькими глотками, пока вблизи не зафыркал председательский грузовик. Генка воловьим глазом следил за машиной поверх кромки ведра, а когда та была уже совсем рядом — поднял ведро на палец и неторопливо пошел через дорогу.
— Вот чумной! — резко тормознул Лешка-шофер и испугался: не услышал ли страшный пешеход.
— Деятель! — отвернулся председатель, подняв свалившуюся кепку. — Он нам еще крови попортит, если мы его не выселим. Вот увидишь еще…
И он стал сердито поправлять съехавшее сиденье.
10
— Прошу вас к столу! — неизменно говорила жена архитектора и сама подставляла табурет.
Генке казалось, что окатовские дачники очень его полюбили, хотя он и не давал себе труда подумать, за что он понравился этим людям. Сам Генка был от них без ума. Ему нравилось в них все — и как они говорят, как едят и пьют, как смотрят на окружающий мир и людей, и как они, наконец, относятся к людям и к Генке самому. Жена архитектора, Нина Николаевна, прижимала к груди сухие руки и говорила ему, подергивая тонкой жилистой шеей:
— Геннадий Сергеич, зачем вы председателя выставили из дому? Зачем? Пусть он делает свое дело, а вы — свое, и вы не будете друг другу мешать. Зачем вы говорите ему грубости? Вы скажите, что он хороший, ведь это вам ничего не стоит, — и он вам будет платить тем же.
— Не слушайте ее, Геннадий Сергеевич, — снимал очки архитектор и подсаживался к столу.
Нина Николаевна покорно умолкала, взглянув на мужа, и сразу переводила разговор:
— Вы понюхайте, какой аромат! Это индийский чай. Чувствуете?
Генка хлюпал из чашки и говорил:
— Угу.
— Берите печенье. Берите!
В майский праздник Генка просадил последнюю десятку и теперь сидел на одной картошке. С вечера он собирал вокруг дома палки — углы он теперь больше не пилил, — варил сразу на сутки большой чугун картошки, оставленной матерью на семена, и тянул кое-как. А по утрам он повадился к архитектору. Там его угощали чаем, за которым можно было немного поесть, там говорили с ним обстоятельно, неторопливо о сельской и городской жизни, о погоде, о политике и, конечно, о строительстве. Он слушал, рассматривал альбом с фотографиями домов, построенных архитектором в разное время и в разных местах. Рассматривал Генка внимательно и далее иногда задавал вопросы, вроде: сколько помещается в таком доме людей? Или: зачем в городе подвал? Генка любил эти неторопливые беседы, они нравились ему больше всего тем, что с ним говорили серьезно и как с равным. Непонятные вещи архитектор терпеливо объяснял, и особенно увлекался, когда вопрос касался какой-нибудь удачной его работы.